Милли неохотно согласилась.
– Вы имеете в виду, когда он вернется?
– Он найдет здесь вас обеих, и, я так полагаю, вряд ли стоит от него ожидать, что он может «не узнать» одну из вас ради другой.
Ее слова поставили обсуждаемый вопрос на гораздо более жизнеутверждающую основу.
– Я могла бы как-то связаться с ним заранее, – предположила Милли, – могла бы, как они здесь выражаются, «сделать намек», что ему не следует меня узнавать, если мы встретимся.
Или, вероятно, лучше всего, если меня здесь вообще не будет.
– А вам хочется от него бежать?
Странно было видеть, что Милли оказалась как бы наполовину готовой принять эту идею.
– Сама не знаю, от чего мне хочется бежать!
На слух старшей из женщин в тоне девушки прозвучало что-то, столь печальное и нежное, что – для Сюзан Шеперд – сразу же развеяло самую тень необходимости объяснений.
Сюзан постоянно ощущала, что их отношения с Милли находятся как бы на плаву, подобно какому-нибудь южному островку посреди огромного теплого моря, представляющего, при любой мыслимой возможности, как бы внешние «поля», внешнюю сферу всеохватной эмоции; а результатом какого-то особого события могло быть то, что море поглотит островок: поля затопят текст.
На миг их охватила огромная волна.
– Я последую за вами, в какую бы часть мира вы ни пожелали уехать.
Но Милли уже выбралась на сушу:
– Милая моя, верная Сюзи, до чего же я вас довожу!
– О, пустяки! Ни до чего вы меня не доводите… Пока еще. – Разумеется, пока – нет. То ли еще будет!
– Вы меня не доводите, и совершенно напрасно делать вид, что вы вполне здоровы и крепки, – ответствовала милая верная Сюзи, которая вдруг осознала, что начинает ее понимать, – и что уже стали такой, какой я постоянно настаиваю, чтобы вы стали.
– Настаивайте, настаивайте – чем больше, тем лучше.
Но ведь в тот день, как я стану выглядеть вполне здоровой и крепкой, какой вы хотите меня видеть, знаете ли? – продолжала Милли, – в тот самый день я почувствую себя достаточно здоровой и крепкой, чтобы нежно распрощаться с вами навсегда.
Так ведь оно и бывает, – продолжала она мило расцвечивать свою речь, – когда даже твои самые «beauix moments» не таковы, чтобы, по крайней мере, внешне казаться чуть веселее, чем красивое кладбище. Поскольку все последние годы я жила так, будто уже умерла, мне, несомненно, предстоит умереть так, будто я все еще живу, – что произойдет, как вы того мне и желаете.
Так что, видите ли, – завершила она, – на самом деле вы никогда не будете знать, где я.
Конечно, за исключением того случая, что меня не станет.
Но и тогда вам будет известно лишь, где меня нет. – Я бы умерла ради вас.
Вместо вас, – сказала Сюзан Шеперд после минутного молчания.
– Спасибочки вам!
Тогда оставайтесь здесь – ради меня.
– Но мы не можем остаться в Лондоне на весь август, даже на несколько следующих недель – не можем.
– Тогда мы едем обратно.
– В Америку? – Сюзи буквально побелела.
– Нет, за границу. В Швейцарию, в Италию – куда угодно.
Говоря «останьтесь здесь ради меня», – продолжила тему Милли, – я хотела сказать – оставайтесь со мной, где бы я ни была, хотя бы мы порой даже не знали, где находимся.
Нет, – настойчиво продолжала она, – я не знаю, где я, и вы никогда не узнаете, и это совсем не важно… И смею сказать, что вы правы, – она вдруг резко остановилась, – все обязательно должно выйти наружу.
Приятельница Милли готова была бы подумать, что девушка теперь шутит по этому поводу, если бы ее переходы от серьезности и печали к веселости не носили столь невыразимых оттенков, что контрасты у нее никогда не бывали резкими.
Недостаточную серьезность она компенсировала недостаточной веселостью; то есть если временами она бывала не так серьезна, как могли бы желать того другие, зато в другие моменты она, уж конечно, не бывала такой непринужденной и покладистой, какой ей самой хотелось быть.
– Я должна выдержать испытание не дрогнув.
Дело не в том, что это в любом случае выйдет наружу, – добавила она, – а в том, что миссис Кондрип поставит Кейт перед этим фактом так, чтобы повредить мистеру Деншеру.
– Но каким образом? – поинтересовалась ее собеседница.
– Ну как же? Если он притворяется, что любит ее…!
– А разве он всего лишь «притворяется»?
– Ну, я хочу сказать, если в чужих странах он забывает о ней настолько, чтобы подмазываться к другим людям…
Эта поправка тем не менее позволила Сюзи как бы весело пошутить, подводя беседу к конечному выводу:
– Он что же, фальшивец этакий, к вам подмазывался?
– Да нет. Но вопрос ведь не в этом.
Вопрос в том, чему Кейт заставят поверить.
– Ну, если принять во внимание, что ему явно, в той или иной степени, не хотелось прерывать знакомство с вами, не говоря уже о вашей несомненной необычайной привлекательности, станет ясно, что он, скорее всего, был вполне готов, дай вы ему хоть малейший к этому повод.
Милли не выразила ни своего согласия с нею, ни какой-либо оценки, только сказала, помолчав несколько мгновений и как бы с нарочито излишней задумчивостью:
– Нет, не думаю, что ей так уж хочется намекнуть, что я сама к нему подмазывалась, ведь если бы мне пришлось так поступать, это только ярче выявило бы его постоянство.
Я всего лишь хочу сказать, – добавила она, на этот раз уже явно в сильнейшем раздражении, – что, с ее точки зрения, даже малейшая возможность выставить его человеком, способным дать повод для ревности, поспособствует ей, поскольку она его боится, повредить ему во мнении ее сестры – на пользу себе самой.
Сюзан Шеперд усмотрела в ее объяснении такие признаки жажды мотива, что были бы не просто впору, а гляделись бы весьма изящно на какой-нибудь из ее собственных новоанглийских героинь.
Милли теперь как бы заглядывала сразу за несколько углов, но именно так и поступали новоанглийские героини, и, более того, в данный момент было бы интересно узнать, много ли таких женщин встречала на своем пути – и по собственному желанию – ее юная подруга.