Это вовсе не было ни виною Кейт, ни, разумеется, его виною, и она ужасалась тому, что, великодушная и мягкая, может отнестись к кому-то из них так, будто вина эта и впрямь существует.
Она не могла бы никак загладить подобные мысли перед Деншером – он находился слишком далеко, но ее вторым побуждением было загладить это перед Кейт.
Она тотчас и поступила так, с какой-то странной, нежной энергией – побуждение воплотилось в действие незамедлительно.
– Не могли бы вы завтра оказать мне великую услугу?
– Все, что угодно, милая девочка.
– Только это – секрет. Никто не должен знать об этом.
Мне придется быть ради этого жестокой и лживой.
– Тогда я – как раз тот человек, кто вам нужен, – с улыбкой ответила Кейт, – потому что я обожаю такие вещи.
Давайте сделаем что-нибудь дурное!
Ведь вы просто невероятно безгрешны.
В ответ на это взгляд Милли несколько дольше задержался на ее собеседнице.
– Ах, боюсь, мне недотянуть до вашей идеи.
Мне всего лишь хочется надуть Сюзан Шеперд.
– А-а, – протянула Кейт, словно это и правда было слишком мягко.
– Но основательно – так основательно, как только смогу.
– Что касается надувательства, – спросила Кейт, – пригодятся ли вам мои способности?
Конечно, для вас я очень постараюсь.
Соответственно две наши героини сразу же договорились, что Милли получит помощь и поддержку в виде присутствия Кейт во время визита к сэру Люку Стретту.
Кейт потребовалась целая минута для выяснения, и ее подруга получила огромное удовольствие оттого, что это имя ничего Кейт не говорило.
Самой же Милли оно уже несколько дней говорило очень многое.
Персона, о которой идет речь, пояснила она, величайшее из светил медицинского мира, если она правильно себе представляет, и она, как ей кажется, заполучила (употребив для этой цели мудрость змеи) нужного врача, высочайшего профессионала.
Она написала ему три дня тому назад, и он назначил ей время – одиннадцать тридцать; ей только накануне пришло в голову, что она не может поехать к нему одна.
С другой стороны, ее горничная для этого не так уж годится, а Сюзи – слишком хороша.
Кейт выслушала ее объяснения с благожелательным терпением.
– А я – между и между. Счастливая мысль!
Слишком хороша – для чего же?
Милли задумалась.
– Ну зачем ее беспокоить, если ничего нет.
И еще больше беспокоить – то есть, я хочу сказать, раньше, чем следует, – если что-то есть.
Кейт устремила на нее глубокий взгляд:
– Что же, в конце концов, с вами происходит?
В ее вопросе неизбежно слышалось раздражение, будто от Милли требовали представить наконец какое-то объяснение; так что она на какой-то момент почувствовала в подруге как бы лицо гораздо старше себя, стоящее несколько выше, сомневающееся в ее воображаемых недугах и подозревающее в ее волнениях пустячные жалобы несмышленой юности.
Это ее несколько приостановило, и далее она сказала, что, пока суд да дело, она именно и хочет узнать, что же с ней происходит; и тут же добавила, ради умиротворения, что, если у нее просто разыгралось воображение, Кейт станет свидетельницей ее позора.
Кейт в свою очередь живо выразила надежду, что раз Милли может выходить и быть такой очаровательной, раз она способна повсюду блистать и у всех вызывать интерес, значит она не все время испытывает страдания или волнение, а следовательно, не верит, что ей грозит хоть сколько-нибудь серьезная опасность.
– Ну вот, я и хочу выяснить. Выяснить! – Таков был единственный последовавший на это ответ.
На что Кейт очень живо откликнулась:
– Так давайте же выясним во что бы то ни стало!
– Я так и думала, – сказала Милли, – что вы захотите помочь мне.
Только я должна просить вас обещать мне абсолютное молчание на этот счет.
– Но как можно, если вы действительно больны, оставлять ваших друзей в неведении об этом?
– Ну что ж, если так, это, конечно, в конце концов выйдет наружу; но я могу протянуть долго. – Милли говорила, устремив глаза в глаза своей «сестры» на портрете, словно бы по их подсказке.
Она все еще сидела там, перед Кейт, но в лице ее теперь виделся живой огонек. – Это станет одним из моих преимуществ.
Мне думается, я могла бы умереть так, что никто этого не заметит.
– Вы – совершенно необычайное юное создание, – помолчав, объявила наконец ее подруга, явно потрясенная ее словами. – Какое замечательное время вы нашли, чтобы толковать о таких вещах!
– Ну, если быть точной, толковать мы не станем. – Милли уже взяла себя в руки. – Я лишь хотела быть в вас уверена.
– Здесь, посреди всего…! – Кейт могла только глубоко вздохнуть – от удивления и, почти очевидно, от жалости.
Это был момент, во время которого собеседница Милли с нетерпением ждала ее слов, отчасти, видимо, из стремления, застенчивого, но сильного, чтобы Милли изложила ей свой «случай», раз Кейт оказалась так им потрясена; отчасти, вероятно, оттого, что промелькнувшая тень жалости как бы придавала смысл своевольной попытке Милли отгадать ответ лорда Марка на первом обеде у миссис Лоудер.
Именно это – сочувственное обращение с ней привлекательной девушки, ее дружеское «нисхождение» с высот собственной силы – явилось как раз тем, что она и предвидела.
Она подхватила слова Кейт, как бы желая еще глубже ощутить вкус такого отношения.
– Здесь, посреди чего?