– Значит, когда же нам надо будет к нему придти?
Вопрос заставил ее подругу внутренне сжаться, ибо все время, пока они говорили – это было, во всяком случае, одной из причин, – она стояла перед Кейт, неуместно и неожиданно для себя самой, в сиянии своей иной ипостаси – в ипостаси, предназначенной для мистера Деншера.
Сияние это всегда, от одного момента до другого, оставалось непредсказуемым; и хотя оно могло исчезнуть быстрее, чем возникало, оно нарушало равновесие.
Оно родилось, безусловно, по собственному капризу, из того факта, что, с быстро уходящими часами и днями, сама возможность того, что его имя когда-нибудь будет упомянуто, странным образом становилась все более и более нереальной.
Шансов на это могло быть двадцать, а то и пятьдесят, но ни один из них так и не был использован.
Сегодняшняя ситуация, в частности, вовсе не подходила для естественного использования хотя бы одного из шансов, но в результате, как поняла Милли, еще один день окажется практически целиком отмечен стремлением избегнуть упоминания.
Окинув Кейт быстрым взглядом, она поняла, что подруга ничего этого не сознает, и стряхнула с себя наваждение.
Тем не менее оно длилось достаточно долго, чтобы окрасить ее ответ.
Нет, она уже показала Кейт, как она ей доверяет, и что касается преданности, этого должно быть довольно.
– Ах, моя милая, теперь, когда лед сломан, я не хочу вас больше беспокоить.
– Вы поедете одна?
– Без малейших колебаний.
Только я попрошу вас – пожалуйста, не забудьте об абсолютной осторожности.
Выйдя на улицу и отойдя на некоторое расстояние от двери, они вынуждены были остановиться на широком тротуаре граничившей с улицей площади, поджидая, пока их карета, которую нанимала Милли, завершит очередное упражнение, предпринятое кучером по его собственным резонам.
Лакей стоял там же и объяснил дамам, что кучер совершает объезд; поэтому Кейт, пока они ждали, решила продолжить разговор:
– А вам не кажется, дорогая, что вы просите довольно много по сравнению с тем, что даете сами?
Это заставило Милли сжаться еще сильнее – так сильно, что она сразу сдалась, как только поняла, что Кейт имеет в виду.
– Ну хорошо, пожалуйста, – можете рассказывать.
– Я вовсе не собираюсь «рассказывать», – ответила Кейт. – Я буду нема как могила, если только смогу услышать от вас правду.
Все, чего я хочу, – это чтобы вы не стали скрывать от меня, когда узнаете, как вы на самом деле себя чувствуете.
– Ни за что не стану.
Но вы же сами видите, – продолжала Милли, – как я на самом деле себя чувствую.
Я довольна.
Я счастлива.
Кейт долго не сводила с нее глаз.
– Я верю, что вам здесь нравится.
То, как всё здесь для вас обернулось…!
Сейчас Милли встретила ее взгляд, не думая ни о чем, кроме того, что было сказано.
Она перестала быть отражением мистера Деншера, она была не чем иным, как самой собой, и нисколько не менее чудесной.
И все же, и все же – то, что произошло, оказалось уговором вполне справедливым, и его было достаточно.
– Конечно, мне здесь нравится.
Я чувствую себя так – я не могу описать это иначе, – будто я раньше стояла на коленях перед священником.
Я исповедалась и получила отпущение грехов.
Бремя снято.
Кейт по-прежнему не сводила с нее глаз:
– Вы, должно быть, ему очень понравились.
– Ох уж эти доктора! – откликнулась Милли. – Но я надеюсь, – добавила она, – что понравилась я ему не слишком сильно.
Затем, словно желая уклониться от более глубокого зондирования со стороны подруги или как бы в раздражении из-за так и не возникшей пока в поле зрения кареты, она отвела глаза и обвела взглядом широкую, утратившую свежесть площадь.
А ведь несвежесть площади была отражением явной усталости Лондона, позднего жаркого Лондона, когда все его танцы уже оттанцованы, его рассказы рассказаны, а воздух его кажется полным размытых картин и эха перемешанных звуков; и тут впечатление соединяется с чувством – то впечатление, что в следующий миг срывается у Милли с губ:
– О, какой это прекрасный, огромный мир, и все в нем, буквально каждый…!
Это чувство тут же вернуло ее внимание к Кейт, и ей оставалось лишь надеяться, что сейчас не так уж заметно, что у нее на глазах слезы, как, по-видимому, было заметно лорду Марку посреди портретов Мэтчема.
Кейт, однако же, все поняла.
– Все стремятся быть доброжелательными?
– Такими доброжелательными! – откликнулась благодарная Милли.
– Ох, – рассмеялась Кейт. – Мы поможем вам это пережить!
А вы теперь не возьмете с собою миссис Стрингем?
Но Милли уже в следующий миг было ясно, как она ответит:
– Только после того, как увижусь с ним еще раз.
Ей предстояло через два дня убедиться, что такой ее выбор оказался в высочайшей степени оправдан; и все же, в прямом соответствии с тем, что произошло между ними, когда Милли вновь предстала перед своим знаменитым другом – а такая его характеристика во время краткого перерыва успела еще возрасти, – первое, о чем он спросил ее, было, сопровождает ли ее кто-нибудь?
В ответ на это она прямо поведала ему обо всем, совершенно избавившись к этому времени от своего первоначального смущения, даже склонная – она сама чувствовала, что так может случиться, – быть чрезмерно многословной и, более того, не ощущая никакой тревоги из-за его вопроса, возможно показывавшего, что ему хотелось бы, чтобы она была не одна.