Она, Кейт, не может ведь сказать им, в каких бы добрых отношениях она с ними ни была:
«Мы станем встречаться, если позволите, у вас дома, когда вам будет удобно, но мы рассчитываем, что вы поможете нам сохранить нашу тайну».
Иначе говоря, они неизбежно должны будут поговорить с тетушкой Мод, и было бы самой непоправимой неловкостью просить их этого не делать: Кейт учла все это, предпочтя поговорить с тетушкой первой.
То, что сегодня смогла учесть Кейт, показалось Деншеру совершенно замечательным, хотя он был несколько поражен тем, что ему пришлось как бы вытягивать это из нее по кусочкам, а не получить целиком в равномерном освещении.
Деншер всегда чувствовал, что чем больше он от Кейт требовал, тем чаще обнаруживал, что она вполне готова, как ему представлялось, на его требования отвечать с избытком.
Он не однажды говорил ей, еще до своего отъезда:
«Ключи от буфета у тебя в руках, и я предчувствую, что, когда мы поженимся, ты станешь выдавать мне сахар по кусочку».
Она же отвечала, что радуется его предположению, что он захочет питаться исключительно сахаром: значит, их домашнее устройство уже обрисовано и, скорее всего, таким и будет.
То, что сейчас выдавалось ему из буфета, по правде говоря, не было слишком сладким, но до некоторой степени отвечало его ближайшим требованиям.
Если объяснения Кейт в любом случае вызывали вопросы, вопросы эти исчерпывались не быстрее, чем исчерпывалось терпение Кейт.
И они, естественно, были одного ряда, очень простые, если, например, говорить о том, как спокойно он принял от Кейт, что мисс Милли Тил тогда ничего для них сделать не могла.
Он тут же откровенно высказал все, что решился считать возможным.
– Если нам нельзя встречаться здесь – а мы уже исчерпали очарование лондонских улиц и музейной толпы, – какой-нибудь маленький плот после кораблекрушения, какая-нибудь – пусть лишь время от времени – возможность, вроде вторничной, последние два дня не оставляла моих мыслей – ведь это лучше, чем ничего.
Но если наши приятельницы так подотчетны этому дому, то тут, конечно, нечего больше сказать.
И это, слава Небесам, еще один гвоздь в гроб нашего ненавистного промедления. – Деншер был только рад без дальнейших церемоний вывести мораль: – Теперь, надеюсь, ты видишь, что иначе мы не можем с этим справиться.
Если Кейт на это рассмеялась – а ее настроение казалось и в самом деле отличным, – то лишь потому, что в отеле он ясно выказал, что наслаждается такой возможностью.
– Твоя идея прекрасна, если вспомнить, что у тебя там ни слова не нашлось ни для кого, кроме Милли. – Однако она оставалась прелестно добродушной. – Ты, разумеется, смог бы к ней привыкнуть – и привыкнешь.
Ты совершенно прав – пока они с нами или рядом. – И она объяснила все очень понятно тем, что милые приятельницы не могут просто помочь, как помогают любезные друзья, предлагающие вас подвезти. – Они поговорят с тетушкой Мод, но они ведь не закроют перед нами свои двери – это была бы еще одна проблема.
Настоящий друг всегда поможет, а Милли – настоящий друг. – К этому моменту Кейт вывела миссис Стрингем из обсуждения, сведя его исключительно к Милли. – Помимо всего прочего, мы ей особенно по душе.
И более всего ей нравишься ты.
Послушай-ка, дружочек, используй это как-нибудь.
Деншер заметил, что она пропустила мимо ушей ультиматум, только что резко ей предъявленный, его напоминание о том, как мало в самом лучшем случае они могут с этими обстоятельствами справиться; однако бывало так, что самые острые из его высказываний – главным образом те, что проникали глубже всего, – Кейт воспринимала (и это было для нее характерно с первых дней их знакомства) не формально, не оценивая их вслух, но беря на заметку.
Она проявляла их влияние не так банально.
Именно это случилось и теперь: он не думал, что она на самом деле против.
Тем не менее она ухватилась за его другое, менее важное утверждение:
– Ты говоришь, что мы не можем встречаться здесь, а ведь сам видишь – мы сейчас как раз это и делаем.
Что же может быть восхитительнее?
Деншер не собирался снова мучиться из-за того, что не поверил ей, однако, идя в дом на Ланкастер-Гейт, он испытывал чувство неловкости, поэтому нахмурился в ответ на то, что она сочла эту возможность восхитительной.
Разве это не означает возвращения в состояние зависимости?
Зависимость может быть завуалирована и приукрашена, но он до мозга костей уверен, что наивысшая привилегия в доме на Ланкастер-Гейт ни в малейшей степени не может служить признаком их свободы.
Они находились наверху, в одном из небольших парадных покоев, обставленном как будуар, но явно теперь неиспользуемом – он не допускал никакой интимности, – и мебель в нем была отвратительных синих тонов.
Деншер тотчас же бросил заинтересованный взгляд на закрытые двери, и Кейт ответила на его заинтересованность уверением, что все в порядке: тетушка Мод отдает им справедливость – во всяком случае, пока, на это конкретное время; им следует побыть наедине, и они могут ничего не опасаться.
Однако новое упоминание об этом, хотя молодой человек сам его вызвал, подействовало на него непосредственно, вернув к наболевшему.
Их действительно оставили наедине – с этим было все в порядке: он заново оценил закрытые двери и разрешенную уединенность, ненарушимую тишину и неподвижность огромного дома.
Все это тут же соединилось у него с чем-то, с двойной ясностью выявленным теперешней всеохватной игрой сильной и очаровательной воли Кейт.
Это что-то свелось к пониманию, что он никак не может – хоть провались! – принять эту уклончивую Кейт.
Он не может и не хочет – не хочет такую неудобную и уклончивую Кейт.
Он не хочет, чтобы она была более умелой, чем он, хотя это чудесно, если речь идет об остроумии или характере; ему хотелось удержать ее там, где их отношения оставались простыми и легкими, а общение ни от кого не зависело.
В результате минуту спустя он спросил:
– Ты примешь меня таким, какой я есть?
Кейт слегка побледнела – тон вопроса не допускал уклончивости, – что прекрасно соответствовало его осознанию ее силы воли; и Деншер смог получить удовольствие не только от собственного вопроса, но и неменьшее оттого, что Кейт в тот же миг заговорила в таком искреннем тоне, который взволновал его сильнее, чем любой из слышанных им от нее прежде.
– Ах, прошу тебя, позволь мне себя испытать!
Уверяю тебя – я знаю, как мне следует поступать, так что постарайся не испортить все дело: просто подожди, не торопи меня, дай мне время.
Дорогой мой, – продолжала Кейт, – ты только верь в меня, и все сложится прекрасно.
Деншер вернулся вовсе не затем, чтобы услышать, как Кейт просит его верить в нее, словно он не верил и так; но он вернулся, и все это теперь обрушилось на него; ему вдруг захотелось схватить Кейт в объятия с неотразимой, как он радостно вообразил себе, силой, которую пробудила в нем манера, с какой любимая молила его о доверии.
Он сжал ее плечи сильными руками и спросил почти гневно:
– Да ты любишь ли меня? Любишь меня? Любишь? Кейт закрыла глаза, словно ожидая, что он может ее ударить, и как бы давая понять, что готова с благодарностью принять удар.
Капитуляция была ее ответом, сам ее ответ был капитуляцией, и хотя он едва расслышал ее слова, победа его была так велика и в этот момент стала так дорога его душе, что Деншер не выпускал Кейт из объятий.
Кейт тоже обнимала его, их долгое объятие наголову разгромило уклончивость, и благодаря этому объятию он обрел уверенность, что то, что он дает ей, есть для нее реальность.
Это было сильнее любой клятвы, и позднее, размышляя над произошедшим, он нашел ему определение: Кейт была в тот момент возвышенно искренней.