– Я и правда возненавижу тебя, если ты испортишь мне всю красоту того, что я вижу!
III
Несмотря на все это, Деншеру предстояло услышать от нее еще многое о том, что и как она видит; и ближайший же случай приготовил для него еще и другие сюрпризы.
Наутро после его визита к Кейт он получил от миссис Лоудер телеграфное выражение ее надежды, что он сможет оказаться свободным в этот вечер, чтобы пообедать вместе с ними; и счел свою свободу везеньем, хотя в какой-то степени подпорченным продолжением ее послания:
«Ожидаем американских друзей, которых, как я, к моему удовольствию, обнаружила, вы тоже знаете!»
Его знакомство с американскими друзьями оказалось явно неприятной случайностью, чьи плоды ему придется вкушать до последней горькой дольки.
Предвкушение, однако, поспешим мы добавить, к его радости, в самом событии оправдалось не полностью, пережив приятное сокращение: само событие заключалось в том, что на Ланкастер-Гейт, через пять минут после своевременного появления там Деншера, миссис Стрингем приехала одна.
Долго длящийся свет летних дней, поздние фонари – уже вошедшие в привычку – сделали обеды более поздними и еще более поздним появление гостей, так что Деншер, со своей обычной пунктуальностью, застал миссис Лоудер в одиночестве: сама Кейт еще отсутствовала на поле боя.
Поэтому ему пришлось пережить с хозяйкой дома несколько сложных моментов – сложных по той причине, что они предлагали ему быть сверхъестественно простым.
Ему самому, ей-ей, как раз этого и хотелось, но никогда еще не приходилось так широко и свободно – так сверхъестественно просто – быть простым, словно это ставилось ему в заслугу как достоинство.
Это была особая черта, которую тетушка Мод, казалось, являла собственным примером; казалось, она говорила ему самым приятным тоном:
«Вот чего я хочу от вас, разве вы не видите? Просто будьте точно таким, как я».
Величина той черты, которую требовала от него миссис Лоудер, могла сама по себе лишить Деншера устойчивости: вообще-то, ему нравились величины, с которыми имела дело миссис Лоудер.
Ему очень хотелось бы спросить у нее, насколько возможно, с ее точки зрения, чтобы бедный молодой человек хоть в чем-то походил на нее; но он все же довольно скоро осознал, что поступает именно так, как ей угодно, позволяя ей заметить его чуть глуповатое изумление.
Более того, он испытывал странный, хотя и не очень сильный страх по поводу результатов разговора с ней, – поистине странный, ибо страшился он ее добродушия, а не суровости.
Суровость могла бы вызвать его гнев – а в этом всегда было и удобство, и успокоение; добродушие же, в его положении, скорее всего, заставило бы почувствовать стыд, о чем тетушка Мод, чудесным образом относясь к нему с явной приязнью, видимо, догадывалась.
Она также избегала и разговора, видимо щадя его, она его сдерживала, отказываясь с ним ссориться.
А теперь она предлагала ему радоваться всему этому, и его втайне огорчало ощущение, что в целом это и станет для него тем, что лучше всего его устроит.
Чувствовать, что тебя сдерживают, неприятно, но поистине гораздо страшнее чувствовать стыд, являвшийся чем-то вполне очевидным, и уже не имело значения, что этого Деншер тоже стыдился.
В его положении было весьма существенно, что в таком доме, как этот, над ним всегда способны одержать верх.
«Что можешь ты предложить? Что можешь ты предложить?» – вопрошал дом, пусть даже приглушенно, соблюдая приличия и декорум, проборматывая эти слова с нескрываемой иронией.
Ирония звучала возобновленным напоминанием об очевидных компенсациях, а он успел увидеть, как мало помогают его утверждения, что любая компенсация, то есть взятка, отвратительна уже по самой своей форме.
Так действовать могли позволить себе драгоценные металлы – и только они, – с его же стороны, соответственно, было бы пустым тщеславием пытаться придать фальшивый блеск собственной мелкой монете.
Унижение Деншера его собственным бессилием было именно тем, что пыталась, сдерживая его, смягчить для него миссис Лоудер, и, поскольку ее усилия в этом направлении никогда еще не были столь видимы, Деншер, вероятно, никогда еще не ощущал, что обрел столь определенное место в обществе, как в тот момент, ожидая вместе с нею полдюжины других ее гостей.
Она радушно поздравила его с возвращением из Штатов и задала несколько вопросов о его впечатлениях, хотя и не слишком последовательных, но вполне обстоятельных, его позабавивших: сквозь них, словно сквозь прозрачное стекло, Деншер разглядел явную и неожиданную вспышку осознанной любознательности.
У него на глазах она осознавала Америку как потенциальное поле общественной деятельности: мысль о возможности посетить замечательную страну явно до сих пор не приходила ей в голову, однако не прошло и минуты, как она уже говорила об этом как о своей заветной мечте.
Он не поверил ее словам, но сделал вид, что верит; это опять-таки укрепило ее мнение о нем как о человеке безвредном и безвинном.
Она была совершенно поглощена происходящим – чему и далее способствовало полное отсутствие у нее аллюзий, когда наивысшим эффектом ее метода стало великолепное появление Кейт.
Тем самым ее метод получил полную поддержку, так как никакой молодой человек не смог бы оказаться менее неподдающимся, чем тот, чью застенчивость, очевидно, явилась преодолеть ее племянница.
Очевидность предлога у Кейт на этот раз потрясла Деншера как нечто изумительное, хотя вряд ли менее изумительной была, между прочим, его незамедлительная трактовка отношений между его компаньонками – отношений, высвеченных ему прямым взглядом их хозяйки, не то чтобы любящим или очень долгим, но испытующим и ласковым, с которым девушка, приближавшаяся к ним, не могла не считаться.
Этот взгляд охватил ее с головы до ног и, сам по себе, поведал бедному Деншеру историю, опять-таки чуть было не вызвавшую у него дурноту: она явственно говорила о том, с чем Кейт приходилось привычно и безоговорочно считаться.
Вот какова эта история. Кейт, при своем великодушном драконе, всегда приходилось быть во всеоружии, удовлетворять требованиям каждый час, но особенно в час праздничный, соответствуя той ценности – то бишь «стоимости», – какую определила ей миссис Лоудер.
Высокая и фиксированная, ее оценка каждый раз руководила светскими приемами на Ланкастер-Гейт, так что теперь Деншер распознал в этом нечто подобное художественному замыслу, формообразующему материалу, навязанному выдающейся актрисе традицией, талантом, критикой в отношении данного персонажа.
Как такая актриса должна быть в этой роли одета, как ей следует ходить, смотреть, говорить, как любым способом выражать суть исполняемой роли – все это приходилось осуществлять Кейт, чтобы представить персонаж, какого требовала жизнь под кровом ее тетушки.
Он создавался, этот персонаж, из определенных элементов и мазков – вещей, вполне поддающихся критической оценке; и ее способом удовлетворять требования критики с самого начала, очевидно, означало быть уверенной, что созданный ею образ, как и ее грим, доведен до необходимой кондиции и она выглядит, по крайней мере, не хуже, чем обычно.
Сегодня вечером оценка тетушки Мод оказалась поистине режиссерской, а вклад исполнительницы, по справедливости, был безупречен, как у солдата на параде.
Деншеру на миг представилось, что он сидит в оплаченном театральном кресле на спектакле, бдительный режиссер – в глубине ложи, а бедная актриса – в ярком свете рампы.
Но она справилась, бедная исполнительница; ее парик, ее грим, ее драгоценности, все ее средства выразительности были безукоризненны, и ее выход на сцену соответственно вызвал всеобщее восхищение, чуть ли не аплодисменты.
Следует признать, что впечатления, какие мы отмечаем у Деншера, возникали у него и исчезали гораздо быстрее, чем за то время, что требуется нам для их описания; тем не менее подчеркнем: между их появлением и исчезновением у него оставалось еще время для страха – он почти страшился принять участие в овациях.
Он поражался самому себе, ибо на какое-то мгновение совершенно утратил присутствие духа – он способен был лишь молча взирать на старшую из дам, искусно бросавшую племяннице свой вызов, и на вымуштрованное лицо младшей.
Все выглядело так, будто эта драма – теперь он видел это именно так, ибо уже невозможно было закрыть глаза на самый факт существования здесь драмы, – происходила между ними, между ними по преимуществу, тогда как он, Мертон Деншер, был низведен до роли зрителя, отослан в платное кресло, правда одно из самых дорогих, в передних рядах.
Вот почему его восхищение на миг сменилось страхом – сменилось, как мы упомянули, чем-то вроде дурноты; даже несмотря на то, что вымуштрованное лицо, как он верил, бросило ему, поверх огней рампы, быстрый, чуть заметный, но острый и полный особого значения взгляд прекрасных глаз.
Точно так опытная актриса могла бы, даже под огнем двуствольных биноклей, казаться поглощенной своею ролью и все же дать знак тому человеку в зале, кто ей более всех дорог.
Тем временем сама драма, в том виде, как воспринимал ее Деншер, развивалась – пополнившись появлением двух других гостей, случайно забредших сюда джентльменов, переходящих от одного раута сезона к другому, которые в следующую пару минут представились Кейт, не претендуя на менее равнодушное обращение с ними или на более чем обычную снисходительность.
Находясь на противоположных возрастных рубежах светского общества, оба джентльмена в том, что касается их «облика», демонстрировали – каждый по-своему: один весьма обширный, а другой вовсе размером незначительный – безупречные белые жилеты.
Случайно собранная компания из двух безобидных молодых людей и умиротворенного ветерана – вот что предстало взору миссис Стрингем, когда та влетела в гостиную, чуть запыхавшись, полная угрызений совести из-за того, что ей пришлось явиться в одиночестве.
То обстоятельство, что их очаровательная приятельница заболела, стало первейшей темой, какую Кейт обсудила с Деншером в те десять минут, которые они смогли после обеда провести вдвоем, без всякой бравады, «совершенно естественно», как отметила Кейт. Однако с Деншером это было не так – не вдвоем: по странному ощущению, не покидавшему молодого человека в течение всего приема, он вовсе не был лишен присутствия мисс Тил.
Миссис Лоудер сделала милую Милли темой вечера, и тема сразу же оказалась близкой как полному энтузиазма молодому, так и весьма полному пожилому джентльмену.
Более того, те сведения, которых недоставало гостям, племянница миссис Лоудер была только рада им сообщить, тогда как к самому Деншеру то и дело обращались как к наиболее привилегированному члену компании.
Разве же это не он, некоторым образом, пригласил чудесное создание – увидев ее первым, захватив ее в ее родных джунглях?