Ощущение неловкости, неминуемо присущее только что столь изобретательно возложенной на него ответственности, сразу же обернулось к нему другой стороной.
Эта сторона явилась ему его прежним впечатлением, которое теперь полностью восстановилось в его памяти, – впечатлением, что американские девушки, в тех редких случаях, когда обладают обаянием Милли, несомненно, самые легкие в общении люди.
Было ли случившееся в Нью-Йорке результатом того, что эта представительница определенного класса с самого начала была привержена принципу легкости общения так, что никакие последующие события не могли сделать общение с ней трудным?
Сейчас это показалось ему гораздо более вероятным, чем в предыдущем случае, когда он провел с Милли час или два в присутствии Кейт.
На взгляд Деншера, Милли Тил не заметила никаких сложностей, когда везла его и его спутницу к себе в отель из Национальной галереи и угощала их ланчем, поэтому трудно было бы предположить, что возникшие сложности могли так быстро показаться ей особенно тяжкими.
Предлог для визита у Деншера был, к счастью, самый простой и самый удачный; самое меньшее, что он мог сделать из того, что требовали приличия, после их столь благоприятного знакомства, – это зайти и осведомиться, поскольку он узнал, что их встрече за обедом помешало ее нездоровье.
А кроме того, произошел прекрасный и неожиданный случай, и он не может не подать знак благодарности, ведь она снова продемонстрировала свое гостеприимство, и теперь уже не только ему, но ему и Кейт вместе.
Ну вот он и подает теперь этот знак, каков бы он ни был; и он находит ее прежде всего доступной для общения и очень естественно и мило радующейся его визиту.
Он явился после ланча, рано, но не слишком рано, боясь, что она могла бы куда-то уехать, если достаточно хорошо себя чувствует, но все же застал ее дома.
При этом он беглым внутренним взором оценил комментарий, какой Кейт могла бы сделать по этому поводу: его и самого не покидала мысль, что Милли могла, по собственному разумению, остаться дома, ожидая, после разговора с миссис Стрингем, что имярек может к ней зайти.
Он даже – так приятно все оборачивалось – радовался тому, с какой свободой мысли он приветствовал, учитывая такое свое предположение, новое свидетельство прекрасного женского лицемерия.
Он зашел так далеко, что стал наслаждаться уверенностью, что девушка осталась дома из-за него: это помогло ему наслаждаться тем, что она вела себя так, будто его вовсе не ждала.
То есть она выразила ровно столько удивления, сколько требовалось, ни на йоту не преувеличив: вполне ощутимо вынесенным из этого уроком стало то, что, поскольку последние прозрения Деншера раскрывали ему двери на любой недостаток естественности в их встречах, он мог доверить Милли заботу об этом не только ради него, но и ради нее самой.
Она и начала осуществлять эту заботу – совершенно восхитительно, – как только он вошел, оборотившись к нему от стола, где, очевидно, была занята писанием писем: это дало ему прекрасную возможность выразить обеспокоенность ее нездоровьем, которую она в первую же минуту чудесно прогнала прочь.
Она никогда, никогда – понимает ли он ее? – не будет для него нездорова; и то, как он это понял, то ответное чувство удовольствия, которое он не умел – и сознавал это – скрыть, создало возможность, как он очень скоро вынужден был признать, для начала более близких отношений между ними.
Когда такое происходит меж двумя людьми, они оба, по правде говоря, не могут не осознавать возникновение отношений.
Сама ситуация заставляет человека осознать это, если оказывается, что он этого не осознал.
Милли позволила ему спросить – им на это хватило времени; от его упоминания о том, что ее приятельница объяснила свое прибытие на Ланкастер-Гейт без нее как неизбежность, она отмахнулась, отметая, столько же выражением глаз, сколько и улыбкой на устах, всякую почву для беспокойства и любую возможность настаивать.
Как она себя чувствует? – Ну как? – как он видит; и так как у нее есть свои причины хотеть где-то появляться или не хотеть, то это никого не касается.
Рассказ Кейт о том, что Милли слишком горда, чтобы позволить себя жалеть, что она яростно застенчива в отношении столь личной тайны, пришел ему на ум, и он обрадовался, что смог понять намек, особенно потому, что хотел его понять.
Вопрос, с которым так быстро расправилась девушка, – «Ах, не стоит и говорить об этом. Со мной все в порядке, благодарю вас!» – оказался как раз таким, какой Деншер был только рад отогнать от себя.
Вопреки просьбе Кейт по этому поводу здоровье мисс Тил его совершенно не касалось: его интерес был пробужден во имя сочувствия, а сочувствие было именно тем чувством, какое овладело им после первых же двух минут, именно тем, какое ему пришлось заглушить в себе до еле слышного шепота.
Его послали повидать ее, чтобы он почувствовал к ней жалость, а ему еще нужно разобраться, как сильна может стать его глубоко личная жалость к ней.
Может быть, это означает, что ему ее вовсе не жаль? – поскольку, к чему бы он в конце концов ни пришел, ему никогда нельзя будет позволить ей заметить это даже краешком глаза.
Вот так, неожиданно, почва совершенно очистилась, хотя потребовалось немного больше времени, чтобы он смог ясно понять, сначала с внутренней усмешкой, а потом с некоторым уважением, что здесь сработало более всего.
Совершенно необычайно, совершенно поразительно, ему становилось все яснее, что если его жалости не придется отступить перед какими-то другими обстоятельствами, она неизбежно отступит перед жалостью самой Милли.
Ибо ситуация перевернулась именно таким образом: Деншер нанес свой визит, чтобы проявить жалость к Милли, – но он нанесет новый визит – если нанесет, – чтобы она почувствовала жалость к нему.
Положение, в котором он оказался, рассудила девушка – ведь когда-то он пришелся ей по душе, – сделало его объектом, достойным такой степени нежности; он почувствовал, что она рассудила именно так, и прочувствовал это как нечто такое, с чем ему реально, из порядочности, из чувства собственного достоинства, из простой честности, придется считаться.
Очень странным, конечно, было то, что поначалу вставший перед ним вопрос – вопрос, поставленный там Кейт, – оказался совершенно неожиданно смещен другим вопросом.
Этот другой, как легко было увидеть, возник сразу же с проявлением прелестного заблуждения Милли, ее напрасного милосердия; все это подготовило ему такой замечательный приступ угрызений совести, какой можно было только желать, при одной мысли о котором его бросало в дрожь.
Если он вызывал интерес, то потому, что был несчастен, а если несчастен, то потому, что его страсть к Кейт истрачивалась напрасно, раз Кейт к нему равнодушна – а это неумолимый факт, так как она не оставила у Милли никаких сомнений на этот счет.
Что, сверх всего, стало ясно Деншеру, так это какое четкое впечатление о своем отношении к нему, какую яркую картину его собственной неудачи нарисовала, вероятно, Кейт своей подруге.
Первая же четверть часа у Милли Тил высветила для него прямо-таки пламенным светом вот какое умозаключение: все шло почти так, будто другая участница их замечательного взаимопонимания была с ними во все время их разговора, заехала, находясь где-то поблизости, взглянуть на свою работу.
Мнение Деншера о значимости ее работы изменилось с того момента, как он сумел увидеть, как это выразилось у бедняжки Милли.
Поскольку было неправдой то, что он не любим, его право выступать в этой роли утрачивало свою важность, и, если он не будет соблюдать осторожность, он может обнаружить, что его оценки сильно расходятся с прямотой и добросовестностью душевного расположения Милли.
Вот где было место для щепетильности, вот где была необходимость задуматься над тем, что он собирается сделать.
Если ему не подобает принимать сочувствие на полностью ложном основании, где гарантия, что, если он продолжит его принимать, он не начнет и сам притворно жаловаться, чтобы не отказываться от сладкого?
Сочувствие – со стороны очаровательной девушки – льстило и успокаивало на любом основании, и ему не пришлось далеко ходить, чтобы вспомнить, что он пока еще не сделал ничего, вводящего в заблуждение.
Это Кейт прибегла к обману на его счет, его поражение было не его изобретением; его собственная ответственность начнется, как можно было бы сказать, когда он сам начнет претворять это изобретение в жизнь.
Острие проблемы, однако, виделось в различии между претворением и непретворением его в жизнь: именно это различие и становилось поводом для угрызений совести.
Он с тревогой видел, как это острие вырастает перед ним: все становилось претворением, если он не произнесет определенных слов.
«Если я нравлюсь вам потому, что она меня не любит, то в этом нет ни на йоту правды: она ужасно любит меня!» – таковы были бы эти определенные слова; однако в то же время существовали столь же определенные и слишком ощутимые затруднения, мешавшие ему их произнести.
Не будет ли, в сущности, столь же неделикатным произнести их, как оставить ее в заблуждении? – даже если не считаться с тем, что это, так сказать, выведет на чистую воду Кейт, в отношении которой это станет чем-то вроде предательства.
План Кейт представлял собой нечто настолько необычайно значимое для нее самой, что Деншер чувствовал, что всячески отталкивает от себя сложности, связанные с оценкой этого плана.
Не выдавать женщину, которую любишь, но всячески поддерживать ее даже там, где она ошибается, – раз уж они прошли определенный путь вместе – это, скорее всего, было главным среди всех неизбежных и порой унизительных крайностей любви.
Разумеется, преданность предписывалась превыше всего в том, что касалось любого проекта Кейт, каким бы отклоняющимся от прямого пути он ни был, но имевшего целью принести человеку только добро.
Деншеру нужно было набраться твердости, чтобы не испытывать благоговейного ужаса перед невероятным количеством добра, которое его дорогая подруга, по всей видимости, желала ему принести.
В одном он, по крайней мере, мог быть уверен: Милли Тил не станет сама торопить его с просьбой о вмешательстве.
Она ни за что, никогда не спросит:
«Неужели это совершенно невозможно, чтобы Кейт со временем серьезно увлеклась вами?» – вопрос, без которого ничто не окажется менее деликатным с его стороны, чем решительно сказать ей правду.