Кейт гораздо свободнее, чем он, сможет сделать это, если Кейт, из некоторой осторожности или из искреннего раскаяния – короче говоря, по более достойной причине, – пересмотрит свой план; и все же он спрашивал себя, что он, если этого не случится, сможет сделать такого, что не будет более низким, чем ничего не делать?
Этот вопрос снова вернул его к тому факту, что он нравится бедняжке Милли.
Она объяснила это себе простым и прелестным обстоятельством, которое предоставило ей требуемый предлог.
Обстоятельство это выражалось в полученном ею впечатлении, сохраненном и лелеявшимся, а предлог – превыше всего прочего – был побуждением действовать на этом основании.
То, что она теперь была так убеждена в этом, давало ей уверенность, что она наконец может действовать; так что то, что Деншер сумел поэтому сейчас затронуть в ее душе, был корешок чистой радости.
Именно чистая радость подняла голову и расцвела в Милли, пока наш молодой человек сидел с нею, а девушка говорила ему такие вещи, которые, казалось, буквально срывали слова с его губ.
Это было даже не в полном смысле все то, что она реально говорила, а скорее значение ее речей в свете того, что он о ней знал.
Например, то, как она дала понять, чтобы он не задавал вопросов о ее здоровье, – быстро, смело и с ненавязчивым искусством позволив его воображению воспринять истину, о которой она не произнесла ни слова.
«Для вас я здорова – это все, что вас касается, все, о чем вам следует беспокоиться. Я никогда не буду настолько противной, чтобы плохо чувствовать себя для вас.
Прошу вас, беспокойтесь обо мне как можно меньше, меньше щадите меня.
Короче говоря, не опасайтесь игнорировать мою „интересную“ сторону.
Вы же видите, даже сейчас, пока вы здесь находитесь, что она не единственная – есть еще масса других.
Надо только отдать им должное, и мы легко найдем общий язык».
Вот что было изящно обернуто в ее слова и что явствовало из них о ее впечатлениях и намерениях.
Милли попыталась навести Деншера на разговор о его американских делах, но сегодня ему этого не хотелось.
Думая о том, как в тот, другой день, при Кейт, он сидел здесь, долго и самодовольно «вещая», он винил себя за то, что переиграл, перестарался, сделал более очевидную – хотя бы по видимости – «стойку» на принимавшую их девушку, чем, во всяком случае тогда, намеревался.
Он поменялся с Милли ролями, расспрашивая ее о Лондоне, о ее взгляде на лондонскую жизнь, и был только рад отнестись к ней как к человеку, с кем можно поговорить о темах иных, чем недомогания и боли.
Он заговорил с ней о полученных им во время обеда на Ланкастер-Гейт свидетельствах того, что она явилась в Лондон, чтобы покорять; и когда она встретила это с полным и веселым согласием – «Да как же мне было не стать гвоздем сезона, „Этой-как-ее-там“, не стать для всех притчей во языцех? Что я могла с этим поделать?» – они прямо-таки по-братски свободно обсудили все, что происходило с каждым из них с тех пор, как прервались их встречи в Нью-Йорке.
В то же время, пока многое, быстро следуя одно за другим, прояснялось для них – прояснялось в особенности для Деншера, – ничто, вероятно, не выступало так выпукло, как странное влияние их теперешних обстоятельств на их отношение к своему нью-йоркскому прошлому.
Похоже, что они до сих пор не понимали, как «близки» они стали с самого начала, как будто бы, странным образом, им вспоминалось больше моментов дружеской близости, чем у них тогда хватило бы на это времени.
Сейчас их отношения были настолько осложнены тем, что они успели сказать, или тем, чего не сказали, что могли искать – для оправдания столь необычайно быстрого развития – возврата к одному из тех небывалых периодов, в которых благоприятные черты получили свое начало.
Деншер вспомнил, что говорилось у миссис Лоудер о ступенях и этапах на жизненном пути человека, пропущенных им в результате его отсутствия, и об ощущении, с которым он впоследствии видит их снова; он припомнил и еще кое-какие вещи и воспользовался случаем, чтобы сообщить обо всем этом Милли.
То, о чем он не мог упомянуть, смешивалось с тем, что он рассказал ей, так что, несомненно, было бы трудно определить, какая из этих двух групп играла тут главную роль.
Оставаться лицом к лицу с этой юной леди заставляла Деншера сила, естественно присущая самому их положению и действовавшая на каждый его нерв с быстротой тех сил, какие тонко чувствующие люди считают неподвластными контролю.
Поток, получивший такое определение после первых же пятнадцати минут в этой комнате, стал для него, если исключить абсурдность сравнения очень малого с несравненно великим, чем-то сходным по силе стремнинам Ниагарского водопада.
Не поддающееся критике знакомство умного молодого мужчины с отзывчивой молодой женщиной не могло пойти никак иначе, чем развиваться далее, и предпринятый Деншером эксперимент так и шел, шел и шел.
Вероятно, ничто так не способствовало тому, чтобы он шел и шел, как то весьма заметное обстоятельство, что в своих разговорах они ни словом не упоминали о Кейт, хотя если бы перед ними встал вопрос о том, что происходило в последние недели, ничто из произошедшего не могло бы сравниться с явным преобладанием Кейт.
Деншер как раз накануне обратился к Кейт за инструкциями о том, как ему поступать по отношению к ней самой, однако его просто коробило от того, как мало она смогла ему сказать.
Она, разумеется, предупредила его, что этих инструкций будет недостаточно; но ее правда выглядела совершенно иначе, когда была высказана ему Милли.
Это доказало ему, что американочкой фактически манипулируют, однако тут ему пришло в голову, что ему, скорее всего, вполне удобно будет снова расспросить Кейт.
Ему хотелось бы поговорить с ней, прежде чем идти дальше, выяснить, действительно ли она хотела, чтобы он добился именно такого успеха.
Понимая эту разницу, как мы уже сказали, он заново осознал, что – естественно – может сделать свой визит очень кратким и больше его не повторять; однако самым странным в происходящем было то, что доводы против такого исхода возникли бы как раз из прелестно красноречивых маленьких обиняков Милли Тил.
Конечно, они вполне могли быть опрометчивыми, поскольку усиливались тем, что она поступала, основываясь на воспринятых ею заверениях.
По поводу этих заверений она явно нисколько не колебалась, ибо разве они не обладали тем достоинством, что давали ей шанс?
Деншер ясно представлял себе, чувствовал, как она это восприняла: это был шанс – не более того, но и не менее – помочь ему, насколько позволяла ей ее свобода.
С этим шансом и оставила ее Кейт:
«Выслушать его? Мне?
Ни за что!
Можешь делать с ним, что тебе заблагорассудится».
Что Милли «заблагорассудилось» делать, как мы видим, то она и делала: беглый взгляд нашего молодого человека на это значил для него не менее, чем значил бы беглый взгляд на особую жестокость разрыва с этой девушкой.
Такой выбор издавал застенчивый аромат героизма, поскольку ему нисколько не способствовала проблема расставания с Кейт.
Милли вела бы себя так же очаровательно с Кейт, как и с ее обожателем; она вытерпела бы любую боль, какую мог причинить ей самый вид – если бы она продолжала видеться с ними – обожателя, брошенного ею самой в объятия обожаемой.
Вряд ли потребовалось бы что-то еще, чтобы заставить его задуматься, не столкнулся ли он сейчас с одним из тех редких случаев экзальтации – пищи для литературы, для поэзии, – когда счастливая судьба мужчины с женщиной, которая его не любит, решительно устраивается с помощью той, что любит его?
Казалось, Милли сказала себе:
«Ну что ж, он хотя бы сможет встречаться с ней в моем обществе, если это что-то для него значит; так что мне ничего не остается, как только сделать мое общество привлекательным».
Она и не могла бы создать иного впечатления, если она действительно так рассудила.
Тем не менее все это не помешало ему вскоре спросить ее так, словно ее собирались забросить в дальние дали:
– А теперь скажите мне, что будет с вами дальше?
Не начнете ли вы посещать, один за другим, загородные дома?
Она отвергла эту идею, просто покачав головой, однако выражение ее лица при этом не могло не выдать ему, хотя бы отчасти, ее невысказанное отношение к такой возможности – вероятнее всего, давнее и стойкое, – к действиям такого рода вообще.