Ни слезинки не прольет.
Есть что-то, что всегда ее останавливает.
– О! – произнесла миссис Лоудер.
– Да. Ее гордость, – объяснила миссис Стрингем, несмотря на явное сомнение своей подруги, и благодаря этому ее сообщение обрело вполне логичную форму.
Нет, саму ее никогда не удерживала от слез гордость, дала подруге понять Мод Маннингем, для этого служили всякие другие вещи; в такие периоды те же самые вещи могли сослужить ей хорошую службу в делах, в договоренностях, в переписке, в управлении звонками и слугами, в принятии решений.
– Я могла бы расплакаться сейчас, – сказала она, – если бы не была занята писанием писем. Это было заявлено без всякой резкости по отношению к взволнованной приятельнице, которой она предоставила, для разнообразия, поле для наблюдений.
Пока говорила Сюзи, она прерывала ее не чаще, чем прерывала бы настройщика фортепиано.
Это дало бедной Сюзи достаточно времени, и когда миссис Лоудер, чтобы сохранить лицо и не пропустить почту, прошла к дверям комнаты, держа в руках запечатанные письма, с надписанными адресами и наклеенными уже марками, чтобы передать их лакею, вызванному нажатием кнопки, соответствующие случаю факты были явлены ее приятельнице воочию.
Таких, однако, понадобилось всего один или два, учитывая их значение, чтобы подготовить почву для изложения величайшего факта – вчерашней беседы миссис Стрингем с сэром Люком, пожелавшим поговорить с ней о Милли.
– Он сам этого захотел?
– Думаю, он был рад такой возможности.
Это было совершенно ясно.
Он пробыл пятнадцать минут, но я видела, что для него это долго.
Он заинтересовался, – заключила миссис Стрингем.
– Ты имеешь в виду ее болезнь?
– Он говорит – это не болезнь.
– Тогда что же это?
– Во всяком случае, – объяснила миссис Стрингем, – это не та болезнь, которой она боялась или, по крайней мере, думала, что может быть ею больна, когда, без моего ведома, обратилась к нему.
Она пошла к нему, потому что было что-то такое, чего она боялась, и он тщательно ее осмотрел – чтобы знать наверняка.
Она ошибается – у нее нет того, чего она боялась.
– А чего же она боялась? – настоятельно поинтересовалась миссис Лоудер.
– Он мне не сказал.
– И ты не спросила?
– Я ничего не спрашивала – только принимала то, что он мне мог дать.
И он дал мне все, что у него было, – не более и не менее.
Он был прекрасен. – И она продолжила: – Слава богу, он заинтересовался.
– Должно быть, он заинтересовался тобой, моя дорогая, – добродушно заметила Мод Маннингем.
– Да, милая, – откровенно призналась ее гостья. – Думаю, да.
Наверное, потому, что он понимает, что можно со мной сделать.
Миссис Лоудер приняла это правильно:
– Для нее?
– Для нее.
Он сделает все на свете. Он хочет или должен сделать все.
Он может использовать меня – до последней капли крови, – я готова, и ему это нравится.
Он говорит: самое главное для нее – чувствовать себя счастливой.
– Ну разумеется, это самое главное для всех и каждого.
Зачем же тогда, – величественно удивилась миссис Лоудер, – так горько рыдать по этому поводу?
– Только ведь, – снова разрыдалась бедная Сюзи, – это очень странно, но она не может!
– Она должна. – Миссис Лоудер не признавала ничего невозможного. – Она будет счастлива!
– Да – с вашей помощью!
Знаешь, он полагает – мы можем помочь.
Миссис Лоудер, со всей присущей ей солидностью, потратила целую минуту на обдумывание идеи сэра Люка Стретта.
Она откинулась в кресле, слегка расставив ноги, не так уж непохожая на колоритную, в больших серьгах матрону – мать семейства – у рыночного ларька, пока ее приятельница выкладывала перед нею различные предметы, швыряя, одну за другой, отдельные истины об обсуждаемой проблеме прямо в ее вместительный фартук.
– Но неужели это все, ради чего он явился к тебе, – сказать, что ей необходимо чувствовать себя счастливой?
– Что необходимо сделать ее счастливой – в этом весь смысл.
Кажется, этого достаточно – как он считает, – продолжала миссис Стрингем. – Он каким-то образом превращает это в грандиозное и возможное предприятие.
– Ах, тогда прекрасно – если он сделает это возможным!
– Я особенно имею в виду, что он хочет, чтобы это было грандиозно.
Он поручил это мне. То есть как мою часть предприятия.
Остальное – его дело.