И вот что, мсье, я достал для вас одежду.
Она вам не очень-то понравится, но иначе нельзя.
Да, этот костюм старику совсем не понравился.
Грубая, очень грязная, вся в пятнах фланелевая рубаха, рваные синие холщовые штаны, грязная брезентовая куртка, которая некогда была ржаво-кирпичного цвета, и черная бретонская шляпа с обвисшими полями.
Вполне под стать этому наряду были деревянные сабо, но тут старик решительно запротестовал, и Арвер дал ему пару отвратительных дырявых башмаков.
Хоуард уже несколько дней не брился.
Когда он вошел в кухню, Николь весело улыбнулась.
— Очень хорошо, — сказала она.
— Теперь, мсье Хоуард, вам бы еще повесить голову и немножко открыть рот… вот так.
И ходить надо медленно, словно вы очень, очень старый.
И очень глухой, и очень бестолковый.
Я буду объясняться вместо вас.
Арвер обошел вокруг Хоуарда, придирчиво его осмотрел.
— Думаю, немцам тут не к чему придраться, — сказал он.
Все утро они старательно обдумывали, не надо ли еще как-то изменить свой облик.
Николь осталась в том же черном платье, но Арвер заставил ее немного запачкать материю и надеть башмаки его жены, старые-престарые, на низком каблуке.
Да еще голову и плечи девушка окутала шалью госпожи Арвер. В таком виде Николь тоже заслужила его одобрение.
Дети почти не нуждались в маскировке.
Все утро они играли у пруда, где плавали утки, изрядно перепачкались, и на смотру стало ясно, что они и так хороши.
Ронни и Биллем поминутно чесались, это довершало маскарад.
Сразу после завтрака двинулись в путь.
Хоуард и Николь поблагодарили хозяйку за ее доброту; она принимала изъявления благодарности с кроткой глуповатой улыбкой.
Потом все забрались в старый фургончик «дион», который Арвер держал на ферме, и выехали на дорогу.
— Мы поедем в таком поезде, где можно спать, мистер Хоуард? — спросил Ронни.
— Пока еще нет, — ответил старик.
— Скоро мы вылезем из этой машины, попрощаемся с мсье Арвером, а потом покатаемся в тележке на лошади.
И запомните, всем вам надо теперь говорить только по-французски.
— А почему только по-французски? — спросила Шейла.
— Я хочу говорить по-английски, как раньше.
— Мы будем среди немцев, — терпеливо объяснила Николь.
— Они не любят тех, кто говорит по-английски.
И ты запомни, говорить надо только по-французски.
— Маржан говорит, немцы отрубили его маме руки, — сказала вдруг Роза.
— Не будем больше говорить о немцах, — мягко посоветовал Хоуард.
— Скоро мы выйдем из машины, и дальше нас повезет лошадь.
А как разговаривает лошадь? — спросил он Пьера.
— Не знаю, — застенчиво сказал малыш.
Роза наклонилась к нему:
— Да нет же, Пьер, конечно, ты знаешь:
Как у тетушки моей Много в домике зверей. Мышка тоненько пищит (пи-и!), Очень страшно лев рычит (рр-р!)…
Этой игры хватило на всю поездку через Ландерно, который они видели только мельком из задних окошек старого фургона, и еще на половину пути до Ланнили.
Скоро машина замедлила ход, свернула с дороги и, тряхнув седоков, остановилась.
Арвер, сидя за рулем, круто обернулся.
— Приехали, — сказал он.
— Выходите скорей, тут мешкать опасно.
Они отворили дверку фургона и вышли.
И очутились на крохотном крестьянском дворике; домишко, сложенный из серого камня, был немногим больше батрацкой лачуги.
После душного фургона отрадно дохнул в лицо свежий ветерок, напоенный солоноватым запахом моря.
При виде серых каменных стен и освещенных ярким солнцем крыш Хоуарду показалось, будто он в Корнуоле.
Во дворе ждала повозка, до половины груженная навозом; заложенная в нее старая серая лошадь привязана к воротам.