— Понятно.
Вы хотели немного подождать. — Не очень долго, — сказала Николь.
— Но мне очень хотелось, чтобы все шло как надо, чтобы мы начинали честно.
Ведь замуж выходишь на всю жизнь и связываешь свою жизнь не только с мужем, но и с его родными тоже.
А в смешанном браке всегда все сложнее.
И вот я сказала, что приеду в Англию в сентябре или в октябре, когда Джон опять получит отпуск, мы встретимся в Лондоне, и потом пускай он повезет меня повидаться с вами в вашем Эксетере.
А потом вы написали бы моему отцу, и все было бы честно, как надо.
— И тут началась война, — негромко сказал Хоуард.
— Да, мсье, тут началась война.
И я уже не могла поехать в Англию.
Пожалуй, было бы легче Джону опять приехать в Париж, но он не мог получить отпуск.
И вот я месяц за месяцем пыталась получить permis и визу… А потом мне написали, что с ним случилось…
Они долго сидели в молчании.
Наступила ночь, похолодало.
Наконец старик услышал, что девушка дышит ровнее, и понял, что она так и уснула, сидя на голом дощатом полу.
Через некоторое время она зашевелилась и чуть не упала.
Хоуард с трудом поднялся, подвел ее, сонную, к тюфяку, уложил и укрыл одеялом.
Скоро она опять крепко уснула.
Он долго стоял у окна, глядя на вход в гавань.
Взошла луна; волны разбивались о скалы, и султаны пены белели на черном фоне моря.
Что-то с ними со всеми теперь будет, гадал старик.
Очень возможно, что его разлучат с детьми и отправят в концентрационный лагерь; тогда ему недолго ждать конца.
Страшно подумать, что станется с детьми.
Надо постараться любой ценой выйти на свободу.
Если это удастся, быть может, он оставит их при себе, станет заботиться о них, пока не кончится война.
Пожалуй, можно найти какой-нибудь дом в Шартре, поближе к Николь и ее матери.
Понадобится не так уж много денег, чтобы прожить с ними скромно, в одной комнате, самое большее в двух.
Мысль о бедности не слишком его тревожила.
Прежняя жизнь казалась очень, очень далекой.
Потом ночная тьма на востоке начала редеть и стало еще холоднее.
Хоуард опять отошел к стене, завернулся в одеяло и сел на пол в углу.
И скоро уснул неспокойным сном.
В шесть часов его разбудил топот солдатских сапог за стеной.
Он пошевелился и сел; Николь уже проснулась и сидела, приглаживая волосы, старалась хоть как-то привести их в порядок без помощи гребня.
Вошел немецкий Oberschutze, дал им знак подняться и показал дорогу в уборную.
Затем солдат принес им фаянсовые чашки, несколько кусков хлеба и кувшин черного кофе.
Они позавтракали и стали ждать, что будет дальше.
Николь и Хоуард подавленно молчали; даже дети уловили настроение и сидели унылые, вялые.
Вскоре дверь распахнулась и появился фельдфебель с двумя солдатами.
— Marchez, — приказал он.
— Allez, vite!
Их вывели наружу и усадили в пятнисто-серый, маскировочной окраски, закрытый военный грузовик вроде фургона.
Оба солдата сели туда же, дверцы за — ними захлопнули и заперли.
Фельдфебель сел рядом с шофером, обернулся и оглядел их через решетчатое окошко шоферской кабины.
Грузовик тронулся.
Их привезли в Ланнили и высадили у того большого дома, напротив церкви, где в окне развевался флаг со свастикой.
Конвойные ввели их в коридор.
Фельдфебель скрылся за какой-то дверью.
Здесь они ждали больше получаса.
Дети, поначалу испуганные и присмиревшие, заскучали, им уже не сиделось на месте.