Замолчали.
Хоуард стоял и смотрел в окно на тесный, заросший сорняками дворик.
Теперь все понятно.
Обстановка сложилась такая, что местным гестаповцам придется усердствовать вовсю.
Им просто необходимо предъявить шпионов — виновников налета, или хотя бы изувеченные тела людей, которых они объявят шпионами.
Наконец он заговорил:
— Я не могу сказать им то, чего не знаю, и, пожалуй, для меня это плохо кончится.
Если меня убьют, сделаете вы для детей все, что можете, Николь?
— Да, я все сделаю.
Но вас не убьют, нет, вас не тронут.
Должен же быть какой-то выход…
Она горько покачала головой.
Но Хоуард думал о другом.
— Я постараюсь добиться, чтобы они дали мне составить новое завещание, — продолжал он.
— Тогда после войны вы сумеете получить в Англии деньги, и вам будет на что содержать детей и дать им образование — тем, у кого нет родных.
Но пока не кончится война, вам придется делать все, что только в ваших силах.
Тянулись долгие часы.
В полдень солдат принес им жестяную кастрюлю без крышки с каким-то варевом из мяса и овощей и несколько мисок.
Детям раздали по миске, и они с наслаждением принялись за обед.
Николь поела немного, но старик почти не притронулся к еде.
Солдат убрал поднос, и снова потянулось ожидание.
В три часа дверь распахнулась, появился фельдфебель и с ним караульный.
— Le vieux, marchez,— скомандовал фельдфебель.
Хоуард шагнул вперед, Николь за ним.
Караульный оттолкнул ее.
Старик остановился.
— Одну минуту.
— Он взял Николь за руку и поцеловал в лоб.
— Ничего, милая, — сказал он.
— Не волнуйтесь за меня.
Его заторопили, вывели из здания гестапо на площадь.
Сияло солнце; проехали две-три машины, в магазинах местные жители заняты были обычными делами.
Жизнь в Ланнили шла своим чередом; из церкви в знойное летнее затишье лился негромкий однообразный напев.
Женщины с любопытством смотрели из магазинов на идущего мимо под конвоем Хоуарда.
Его ввели в другое здание и втолкнули в комнату нижнего этажа.
Дверь за ним закрыли и заперли.
Он огляделся.
Это была обыкновенная мещанская гостиная, обставленная во французском вкусе, с неудобными позолоченными стульями и вычурными безделушками.
На стенах в тяжелых золоченых рамах висело несколько очень плохих писанных маслом картин; были тут и пальма в кадке, и на столиках у стены безделушки и выцветшие фотографии в рамках.
Посреди комнаты стоял стол, покрытый скатертью.
За этим столом сидел молодой человек в штатском — бледное лицо, темные волосы, совсем молод, лет двадцати с небольшим.
Он поднял глаза на входящего Хоуарда.
— Кто вы? — спросил он по-французски.
Он говорил почти лениво, словно все дело не стоило внимания.
Старик стоял у двери, силясь подавить страх.
Было тут что-то странное и потому опасное.
— Я англичанин, — сказал он наконец.
Бессмысленно было что-то скрывать.
— Вчера меня арестовали.
Молодой человек невесело улыбнулся.