Миссис Кэвено улыбнулась:
— Я-то знаю, каково ездить с детьми.
В тот вечер он поужинал с ними и рано лег спать.
Усталость была приятная, и он отлично выспался; проснулся, по обыкновению, рано, полежал в постели, перебирая мысленно, о чем еще надо позаботиться.
Наконец он поднялся; чувствовал он себя на редкость хорошо.
Причина была проста — впервые за много месяцев для него нашлось дело, — но об этом он не догадывался.
День прошел в хлопотах.
У детей было совсем мало вещей на дорогу, только одежда в небольшом портпледе.
С помощью матери старик изучил все сложности их одевания, и как укладывать их спать, и чем кормить.
В какую-то минуту миссис Кэвено остановилась и посмотрела на него.
— По совести, — сказала она, — вы бы предпочли, чтобы я проводила вас до Парижа, правда?
— Совсем нет, — ответил Хоуард.
— Уверяю вас, детям будет вполне хорошо со мной.
Короткое молчание.
— Не сомневаюсь, — медленно сказала она.
— Не сомневаюсь, конечно же, с вами им будет хорошо.
Больше она о Париже не заговаривала.
Кэвено уехал в Женеву, но к ужину вернулся.
Отвел Хоуарда в сторону и вручил ему деньги на дорогу.
— Не могу выразить, как мы вам благодарны, — пробормотал он.
— Совсем другое дело, когда знаешь, что малыши будут в Англии.
— Не тревожьтесь о них, — сказал старик.
— Вы их отдаете в надежные руки.
Мне ведь приходилось заботиться о собственных детях.
Он не ужинал с ними в тот вечер, рассудил, что лучше оставить их одних с детьми.
На дорогу все уже приготовлено: чемоданы уложены, удочки упрятаны в длинный дорожный футляр.
Делать больше нечего.
Он пошел к себе.
Ярко светила луна, и он постоял у окна, смотрел за поля и леса, вдаль, на горы.
Было так безмятежно, так тихо.
Он с досадой отошел от окна.
Несправедливо, что здесь, на Юре, так спокойно.
За двести или триста миль севернее французы отчаянно сражаются на Сомме… Спокойствие Сидотона вдруг показалось ему неприятным, зловещим.
Хлопоты и новая ответственность за детей заставили его на все посмотреть по-другому: скорей бы вернуться в Англию, быть в гуще событий.
Хорошо, что он уезжает.
Мир и покой Сидотона помогли ему пережить тяжкую пору, но настало время уехать.
Следующее утро прошло в хлопотах.
Он встал рано, но дети и родители Кэвено поднялись еще раньше.
Завтракали в столовой все вместе; напоследок Хоуард учился размачивать для детей сухарики в кофе.
Потом к дверям подкатил старый «крайслер», готовый отвезти их в Сен-Клод.
Прощанье вышло короткое и неловкое.
Хоуард уже раньше сказал Кэвено-родителям все, что надо было сказать, а детям не терпелось забраться в машину.
Они не понимали, что расстаются с матерью, быть может, на годы; впереди столько удовольствий: ехать в автомобиле до Сен-Клода, провести целый день и всю ночь в самом настоящем поезде с паровозом, — только это их и занимало.
Отец и мать, оба красные, неловкие, поцеловали детей, но те просто не понимали, что значит это прощанье.
Хоуард, смущенный, стоял рядом.
— Прощайте, мои милые, — пробормотала миссис Кэвено и отвернулась.
— Можно, я сяду рядом с шофером? — спросил Рональд.
— И я хочу рядом с шофером, — сказала Шейла.
Тут вмешался Хоуард.
— Вы оба сядете рядом со мной.