— Почему?
Журналист изумленно смотрел на него, вертя в руках грязную тряпку.
— Немцы перешли Марну.
— Теперь уже старик изумленно раскрыл глаза.
Диккинсон докончил: — Да еще итальянцы наступают с юга.
Последнее замечание Хоуард не уловил.
— Перешли Марну? — повторил он.
— Да, это плохо.
Очень плохо.
Но что же делают французы?
— Удирают, как зайцы, — ответил Диккинсон.
Короткое молчание.
— А что вы сказали об итальянцах?
— Италия объявила войну Франции.
Вы не знали?
Старик покачал головой.
— Мне никто не говорил.
— Это случилось только вчера.
Французы, может быть, еще не сообщали, но это правда.
Рядом по земле потекла струйка бензина из переполненного бака; тот, кто заправлял машину, отложил шланг и защелкнул крышку.
— Больше не входит, — сказал он Диккинсону.
— Я сбегаю напротив, куплю несколько brioches — и двинемся.
Диккинсон обернулся к Хоуарду.
— Уезжайте отсюда, — сказал он.
— Немедленно.
Если попадете в Париж сегодня же вечером, все обойдется… по крайней мере, я так думаю.
Из Сен-Мало пока еще ходят суда.
Старик поднял брови.
— Об этом не может быть и речи, Диккинсон.
У другого ребенка высокая температура.
Журналист пожал плечами.
— Ладно, скажу вам прямо, французы недолго продержатся.
Они уже разбиты.
Я не болтаю зря.
Это точно.
Хоуард в раздумье посмотрел вдоль улицы.
— А вы куда направляетесь?
— Поеду в Савойю, погляжу, как там действуют итальянцы.
А потом будем выбираться из Франции.
Может быть, через Марсель, возможно — через испанскую границу.
Старик улыбнулся.
— Желаю удачи, — сказал он.
— Все-таки держитесь подальше от фронта.
— Ну, а вы-то что будете делать? — спросил Диккинсон.
— Право, не знаю.
Мне надо подумать.
И он пошел к гостинице, ведя Ронни за руку.
Через сотню шагов покрытая грязью зеленая машина нагнала их и мягко остановилась у обочины.
Диккинсон нагнулся с шоферского сиденья.
— Слушайте, Хоуард, — сказал он.