Но с места не двинулись.
Вошел молодой официант с фонарем и каской в руках.
— Убежище внизу, ход через кладовую, джентльмены, — сказал он.
— А это обязательно — идти в убежище? — спросил Хоуард.
— Нет, только если пожелаете.
— А вы пойдете вниз, Эндрюс? — спросил я.
— Нет, сэр.
Я иду на свой пост, вдруг зажигательная бомба попадет, мало ли что.
— Ну, идите, — сказал я. — Делайте свое дело.
А когда найдется свободная минутка, принесите мне марсалы.
Но сперва идите на пост.
— Неплохая мысль, — сказал Хоуард.
— Между зажигательными бомбами принесите и мне стакан марсалы.
Я буду здесь.
— Хорошо, сэр.
Он ушел, а мы опять откинулись на спинки кресел.
Было около половины одиннадцатого.
Официант погасил все лампы, кроме настольной позади нас, и мы оказались в маленьком овале мягкого золотистого света посреди большой темной комнаты.
За окнами шум уличного движения, и так не очень оживленного в Лондоне тех дней, совсем утих.
В отдалении послышались два-три полицейских свистка, промчался автомобиль; потом Пэлл-Мэлл всю, из конца в конец, окутала тишина, только вдалеке стреляли зенитки.
— Как вы думаете, долго нам придется тут сидеть? — спросил Хоуард.
— Пока это не кончится, я думаю.
Последний налет продолжался четыре часа.
— Я помолчал, потом спросил: — Кто-нибудь о вас будет беспокоиться?
— Нет-нет, — как-то даже торопливо ответил он.
— Я живу один… в меблированных комнатах.
Я кивнул.
— Моя жена знает, что я здесь.
Я бы ей позвонил, но не годится занимать телефон во время налета.
— Да, в это время просят не звонить, — сказал он.
Вскоре Эндрюс принес марсалу.
Когда он вышел, Хоуард поднял бокал и посмотрел вино на свет.
— Что ж, это не самый неприятный способ пересидеть налет, — заметил он.
— Да, верно. — Я не сдержал улыбки.
Потом повернулся к нему.
— Значит, когда все это началось, вы были во Франции.
Пришлось там пережить много налетов?
Он отставил почти полный бокал.
— Не настоящие налеты.
Несколько бомбежек и пулеметных обстрелов на дорогах, но ничего страшного.
Он сказал это так спокойно, что я не сразу его понял.
Потом решился заметить:
— Видно, вы были большим оптимистом, если в апреле этого года отправились во Францию удить рыбу.
— Да, пожалуй, — ответил он задумчиво.
— Но мне хотелось поехать.
Он сказал, что весной этого года потерял покой и его мучила неодолимая потребность уехать, переменить обстановку.
Он не стал объяснять, отчего им так завладела жажда перемен, сказал только, что хотел в военное время быть полезным, но никакого дела найти не удалось.
Вероятно, его никуда не принимали, потому что ему было под семьдесят.
Когда разразилась война, он пытался поступить во Вспомогательную полицию; ему казалось, на этой службе пригодится его знание законов.
В полиции думали иначе, там требовались стражи порядка помоложе.