С самого отъезда из Сидотона он направлялся домой, в Англию; и день ото дня сильней одолевал его страх.
До сих пор казалось невероятным, что он не достигнет цели, как бы ни был тяжек путь.
А теперь он понял — не пробраться.
Между ним и Ла-Маншем — немцы.
Он идет в Анжервиль, а там его ждет концлагерь и скорее всего смерть.
Само по себе это не слишком его угнетало.
Он был стар и устал; если теперь настанет конец, он не так уж много потеряет.
Еще несколько дней половить рыбу, еще немного похлопотать в саду… Но дети — другое дело.
Их надо как-то уберечь.
Розу и Пьера можно передать французской полиции; рано или поздно их вернут родным.
Но Шейла и Ронни… как быть с ними?
Что с ними станется?
А новый спутник, замарашка, которого забросали камнями обезумевшие от ужаса, ослепленные ненавистью старухи?
Что будет с ним?
Мысли эти совсем измучили старика.
Оставалось одно — идти прямиком в Анжервиль.
Позади немцы — и на севере, и на востоке, и на западе.
Кинуться без дороги на юг, как те двое с «лейланда», нечего и пробовать: от передовых частей захватчика не уйти.
Лучше уж не сворачивать, мужественно идти навстречу судьбе и собрать все силы, лишь бы помочь детям.
— Слышите, музыка, — сказал Ронни.
До города оставалось примерно полмили.
Роза радостно вскрикнула:
— Ecoute, Pierre, — она наклонилась к малышу.
— Ecoute!
— А? — Хоуард очнулся от задумчивости.
— Что такое?
— В городе музыка играет, — объяснил Ронни.
— Можно, мы пойдем послушаем?
Но у старика ухо было не такое чуткое, и он ничего не расслышал.
Лишь когда уже вступили в город, он уловил мелодию Liebestraum.
Входя в Анжервиль, они миновали длинную вереницу заляпанных грязью грузовиков — машины по очереди подъезжали к придорожному гаражу и заправлялись у колонки.
Кругом сновали солдаты; сперва они показались Хоуарду какими-то странными, и вдруг он понял: вот оно, то, что он уже час готовился увидеть, — перед ним немецкие солдаты.
На них серо-зеленая форма с отложным воротником и накладными карманами, справа на груди нашивка — орел с распростертыми крыльями.
У некоторых голова непокрыта, на других стальные немецкие каски, которые ни с чем не спутаешь.
Лица у солдат мрачные, усталые, застывшие, и двигаются они точно автоматы.
— Это швейцарские солдаты, мистер Хоуард? — спросила Шейла.
— Нет, — сказал он, — не швейцарские.
— У них такие же каски, — сказал Ронни.
— А какие это солдаты? — спросила Роза.
Хоуард собрал детей в кружок.
— Послушайте, — сказал он по-французски. — Не надо бояться.
Это немцы, но они вам ничего плохого не сделают.
Они как раз проходили мимо небольшой группы немцев.
От группы отделился Unterfeldwebel и подошел; на нем были высокие черные сапоги, бриджи в пятнах машинного масла.
— Вот это правильно, — сказал он, жестко выговаривая французские слова.
— Мы, немцы, — ваши друзья.
Мы принесли вам мир.
Очень скоро вы опять сможете вернуться домой.
Дети непонимающе уставились на него.
Возможно, они и вправду не поняли, слишком плохо он говорил по-французски.