— У меня ноги болят, — захныкала Шейла.
Она явно выбилась из сил.
Старик поднял ее, усадил в коляску, посадил туда же и Пьера.
Пьеру он дал шоколад, обещанный с утра, остальные дети тоже получили по кусочку.
Ненадолго они оживились, повеселели, и Хоуард устало покатил коляску дальше.
Теперь главное — поскорее найти ночлег.
Он остановился у первой же фермы, оставил коляску и детей на дороге и пошел во двор узнать, дадут ли им тут постель.
Его поразила неестественная тишина.
Даже собака не залаяла.
Он крикнул и постоял, выжидая, освещенный последними лучами солнца, но никто не отозвался.
Хоуард толкнул дверь — заперто.
Вошел в хлев, но скотины там не оказалось.
В навозе копались две курицы, а больше — ни признака жизни.
Ферма была покинута.
Как и в прошлую ночь, спали на сеновале.
Одеял на этот раз не было, но, пошарив кругом в поисках хоть чего-то, чем бы можно укрыться, Хоуард нашел большой кусок брезента, — вероятно, им покрывали скирды.
Старик перетащил брезент на сеновал, сложил на сене вдвое, уложил детей и верхней половиной укрыл их.
Он ждал хлопот, болтовни, капризов, но дети слишком устали.
Все пятеро были рады лечь и отдохнуть; очень скоро все они уснули.
Хоуард вытянулся на сене рядом с ними, смертельно усталый.
За последний час он выпил несколько глотков коньяку, стараясь одолеть изнеможение и слабость; теперь, когда он лежал на сене на покинутой ферме, усталость будто растекалась вокруг него тяжелыми волнами.
Положение отчаянное.
Надежды как-то пробиться, вернуться в Англию, конечно, больше нет.
Немецкая армия далеко опередила их. Возможно, она уже достигла Бретани.
Вся Франция захвачена врагом.
Разоблачить его могут в любую минуту и наверняка разоблачат очень скоро.
Это неизбежно.
По-французски он говорит совсем неплохо, и все же по произношению можно узнать англичанина, он и сам это знает.
Есть лишь одна надежда ускользнуть от немцев: если бы спрятаться на время, пока не подвернется какой-то выход, укрыться с детьми в доме какого-нибудь француза.
Но в этой части Франции он не знает ни души, не к кому обратиться.
Да и все равно ни одна семья их не примет.
Если бы и знать кого-то, нечестно так обременять людей.
Он лежал и сквозь дремоту горько размышлял о будущем.
Не то чтобы он уж вовсе никого тут не знал.
Прежде он был немного, очень немного знаком с одной семьей из Шартра.
Фамилия этих людей была Руже… нет, Ружан… Ружерон; да, так — Ружерон.
Они приехали из Шартра.
Познакомился он с ними в Сидотоне полтора года назад, когда ездил туда с Джоном в лыжный сезон.
Отец был полковник французской армии, — что-то с ним стало, смутно подумалось Хоуарду.
Мать — типичная толстушка француженка, довольно славная, тихая, спокойная.
Дочь — отличная лыжница; закрыв глаза, почти уже засыпая, старик увидел — вот она в вихре снега скользит по косогору вслед за Джоном.
Светлые волосы ее коротко острижены и всегда тщательно завиты по французской моде.
Он тогда проводил много времени с ее отцом.
По вечерам они играли в шашки, пили перно и рассуждали о том, будет ли война.
Старик начал думать о Ружероне всерьез.
Если по какой-нибудь невероятной случайности тот сейчас в Шартре, тогда, возможно, еще есть надежда.
Ружерон, пожалуй, поможет.
Во всяком случае, Ружероны могут хоть что-то посоветовать.
Только тут Хоуард понял, как нужно, как необходимо ему поговорить со взрослым человеком, обсудить свое нелегкое положение, составить план действий.
Чем больше он думал о Ружероне, тем сильней жаждал поговорить с таким человеком, поговорить откровенно, без недомолвок.