До Шартра недалеко, миль двадцать пять, не больше.
При удаче они могут быть там завтра.
Едва ли Ружерона можно застать дома, но… стоит попытаться.
Наконец он уснул.
Он часто просыпался в ту ночь, задыхался, измученное сердце отказывалось работать как положено.
Каждый раз он приподнимался, выпивал глоток коньяку и полчаса сидел очень прямо, потом опять забывался в тяжелой дремоте.
Дети тоже спали беспокойно, но не просыпались.
В пять часов старик проснулся окончательно, сел, прислонясь к куче сена, и решил покорно ждать, пока настанет время будить детей.
Он пойдет в Шартр и разыщет Ружерона.
Скверная ночь, которую он перенес, — предостережение: пожалуй, силы скоро изменят ему.
Если так, надо передать детей в какие-то надежные руки.
У Ружерона, если он здесь, дети будут в безопасности; можно оставить денег на их содержание, — деньги, правда, английские, но их, вероятно, можно обменять.
Ружерон, пожалуй, приютит и его, даст немного отлежаться, пока не пройдет эта смертельная усталость.
Около половины седьмого проснулся Пьер и лежал рядом с ним с открытыми глазами.
— Лежи тихо, — шепнул старик.
— Вставать еще рано.
Постарайся уснуть опять.
В семь проснулась Шейла, завертелась и сползла со своей постели.
Ее возня разбудила остальных.
Хоуард с трудом встал и поднял их всех.
Свел их с сеновала по приставной лестнице во двор и заставил по очереди умыться у колонки.
Позади послышались шаги, Хоуард обернулся — и очутился лицом к лицу с весьма внушительной особой; то была жена владельца фермы.
Она сердито спросила, что он здесь делает.
— Я переночевал у вас на сеновале, мадам, вот с этими детьми, — сказал он кротко.
— Тысяча извинений, но нам больше некуда было пойти.
Несколько минут она свирепо отчитывала его.
Потом спросила:
— А кто вы такой?
Не француз.
Наверно, англичанин, и дети тоже?
— Это дети разных национальностей, мадам, — ответил Хоуард.
— Двое французы, а двое швейцарцы из Женевы.
И один голландец.
— Он улыбнулся.
— Как видите, всего понемножку.
Она окинула его проницательным взглядом.
— А вы-то, вы же англичанин?
— Если даже я был бы англичанин, мадам, что из этого?
— В Анжервиле говорят, англичане нас предали, удрали из Дюнкерка.
Он почувствовал, как велика опасность.
Эта женщина вполне способна выдать их всех немцам.
Он решительно посмотрел ей в глаза.
— И вы верите, что Англия покинула Францию в беде? — спросил он.
— А вам не кажется, что это немецкая ложь?
Женщина замялась.
— Уж эта гнусная политика, — сказала она наконец.
— Я знаю одно: ферма наша разорена.
Уж и не знаю, как мы будем жить.
— Милосердием божьим, мадам, — просто сказал Хоуард.
Она помолчала немного.