Потом сказала:
— А все-таки вы англичанин, верно?
Он безмолвно кивнул.
— Лучше уходите, пока вас никто не видел.
Хоуард повернулся, созвал детей и пошел к коляске.
И, толкая ее перед собой, направился к воротам.
— Вы куда идете? — крикнула вслед женщина.
Хоуард приостановился.
— В Шартр, — ответил он и тут же спохватился: какая неосторожность!
— Трамваем? — спросила фермерша.
— Трамваи? — с недоумением повторил старик.
— Он идет в десять минут девятого.
До него еще полчаса.
А ведь правда, вдоль шоссе проложены рельсы, он совсем про это позабыл.
В нем всколыхнулась надежда доехать до Шартра.
— И трамвай еще работает, мадам?
— А почему бы и нет?
Немцы говорят, они принесли нам мир.
Коли так, трамвай будет ходить.
Старик поблагодарил и вышел на дорогу.
Через четверть мили дошли до места, где дорогу пересекали рельсы; здесь, в ожидании, Хоуард дал детям галеты, купленные накануне, и по кусочку шоколада.
Вскоре облачко дыма возвестило о приближении короткого поезда узкоколейки, здесь его называли трамваем.
Три часа спустя они уже шагали со своей коляской по улицам Шартра.
Доехали легко и просто, безо всяких приключений.
Шартр, как и Анжервиль, был полон немцев.
Они кишели повсюду, особенно в магазинах, торгующих предметами роскоши, — на бумажные деньги покупали шелковые чулки, белье, всякие привозные деликатесы.
Могло показаться, будто в городе праздник.
Солдаты были опрятные и отлично вымуштрованные; за весь день Хоуард не заметил в их поведении ничего такого, на что пришлось бы пожаловаться, вот только лучше бы их тут вовсе не было.
А так — что ж, они сдержанные, старательно вежливы, явно не уверены, что им здесь рады.
Но в магазинах их встречали радушно: они, не считая, сорили деньгами, притом самыми настоящими французскими бумажками.
Если в Шартре и возникли какие-либо сомнения, они оставались за запертыми дверями банков.
В телефонной будке старик нашел по справочнику имя Ружеронов и адрес — меблированные комнаты на улице Вожиро.
Звонить им он не стал, понимая, что нелегко будет все объяснить по телефону.
Вместо этого он спросил дорогу к улице Вожиро и пошел туда, по-прежнему толкая коляску; дети плелись за ним.
Улица оказалась узкая, мрачная, высокие дома стояли хмурые, с закрытыми ставнями.
Хоуард позвонил у входа, дверь беззвучно отворилась, перед ним была общая лестница.
Ружероны жили на третьем этаже.
Хоуард медленно поднимался по ступеням, преодолевая одышку, дети шли следом.
Он позвонил у дверей квартиры.
За дверью слышались женские голоса.
Раздались шаги, и дверь отворилась.
Перед Хоуардом стояла дочь Ружеронов, та девушка, которую он помнил по встрече в Сидотоне полтора года назад.
— Что вам? — спросила она.
В коридоре было довольно темно.
— Мадемуазель, — сказал Хоуард, — я пришел повидать вашего отца, monsieur le colonel.
Не знаю, помните ли вы меня, мы уже встречались.
В Сидотоне.
Она ответила не сразу.
Старик мигнул, прищурился — возможно, от усталости ему только почудилось, будто она схватилась за дверной косяк.
Он-то прекрасно ее узнал.