Теперь это его словно и не касалось.
Куда больше его занимало, достаточно ли он везет с собой крючков и лесок.
Правда, он хотел остановиться на день-два в Париже, но французская леса, сказал он, просто никудышная.
Французы в этом ничего не понимают, делают лесу такую толстую, что рыба непременно ее заметит, даже при ловле на муху.
До Парижа ехать было не слишком удобно.
Хоуард сел на пароход в Фолкстонском порту около одиннадцати утра, и они простояли там чуть не до вечера.
Траулеры и катера, ялики и яхты, сплошь выкрашенные в серое и с командой из военных моряков, сновали взад и вперед, но пароход, крейсирующий через Канал, все стоял у пристани.
Он был переполнен, за завтраком не хватало стульев, а для тех, кто нашел место, не хватало еды.
Никто не мог объяснить пассажирам, из-за чего такое опоздание, но можно было догадаться, что где-то рыщет подводная лодка.
Около четырех часов с моря донеслось несколько тяжелых взрывов, и вскоре после этого пароход отчалил.
Когда прибыли в Булонь, уже совсем стемнело и все шло довольно бестолково.
Из-за тусклого света досмотр в таможне тянулся бесконечно, к пароходу не подали поезд, не хватало носильщиков.
Хоуарду пришлось доехать на такси до вокзала и ждать ближайшего, девятичасового поезда на Париж.
А этот поезд был переполнен, еле тащился, останавливался на каждой станции.
Только во втором часу ночи наконец прибыли в Париж.
Путешествие вместо обычных шести часов отняло восемнадцать.
Хоуард устал, устал безмерно.
В Булони его начало беспокоить сердце, и он заметил, что окружающие на него косятся — наверно, выглядел он неважно.
Но на такие случаи у него всегда при себе пузырек; в поезде он сразу принял лекарство и почувствовал себя много лучше.
Он направился в отель Жироде, маленькую гостиницу у начала Елисейских полей, он и прежде там останавливался.
Почти всех служащих, которых он знал, уже призвали в армию, но его встретили очень приветливо и прекрасно устроили.
В первый день он почти до самого обеда оставался в постели и не выходил из комнаты почти до вечера, но на другое утро уже совсем пришел в себя и отправился в Лувр.
Он всегда очень любил живопись — настоящую живопись, как он это называл в отличие от импрессионизма.
Милее всего была ему фламандская школа.
В то утро он посидел на скамье перед шарденовским натюрмортом, разглядывая трубки и бокалы на каменном столе.
Потом пошел взглянуть на автопортрет художника.
Очень приятно было смотреть на мужественное и доброе лицо человека, который так хорошо поработал больше двух столетий тому назад.
Вот и все, что он видел в то утро в Лувре — только этого молодца-художника и его полотна.
Назавтра он направился к горам.
Он все еще чувствовал слабость после утомительного переезда, так что в этот день доехал только до Дижона.
На Лионском вокзале мимоходом купил газету и просмотрел ее, хотя и утратил всякий интерес к войне.
Ужасно много шуму подняли из-за Норвегии и Дании, — ему казалось, они вовсе того не стоят.
Они так далеко.
Обычно это путешествие отнимало часа три, но теперь на железных дорогах был отчаянный беспорядок.
Ему сказали, что это из-за воинских эшелонов.
Скорый вышел из Парижа с опозданием на час и еще на два часа запоздал в пути.
Только под вечер Хоуард добрался до Дижона и рад был, что решил здесь остановиться.
Он велел доставить свой багаж в маленькую гостиницу как раз напротив вокзала, и тут в ресторане его накормили отличным ужином.
Потом здесь же в кафе он выпил чашку кофе с рюмочкой куантро, около половины десятого уже лег, не слишком усталый, и спал хорошо.
На другой день он чувствовал себя совсем хорошо, лучше, чем все последнее время.
Помогла перемена обстановки, и перемена воздуха тоже.
Он выпил кофе у себя в номере и не спеша оделся; на улицу вышел около десяти часов, сияло солнце, день был теплый и ясный.
Хоуард прошел через город до ратуши и решил, что Дижон остался такой же, каким запомнился ему с прошлого раза, — он тут побывал около полутора лет назад.
Вот магазин, где они тогда купили береты, вывеска «Au pauvre diable» опять вызвала у него улыбку.
А вот магазин, где Джон купил лыжи, но здесь Хоуард не стал задерживаться.
Он пообедал в гостинице и сел в дневной, поезд на Юру; оказалось, местные поезда идут лучше, чем дальние.
В Андело он сделал пересадку, отсюда вела ветка в горы.
Всю вторую половину дня маленький паровозик, пыхтя, тащил два старых вагона по одноколейке среди тающих снегов.
Снег таял, стекал по склонам в ручьи — и они ненадолго обратились в бурные потоки.
На соснах уже появились молодые иглы, но луга еще покрывало серое подтаявшее месиво.