— Кажется, тут есть все, что вам может понадобиться, — сказала она.
— Если мы что-нибудь упустили, позовите меня, я здесь рядом.
Позовете?
— Мне здесь будет как нельзя лучше, мадемуазель, — заверил Хоуард.
— Утром не торопитесь, — продолжала Николь.
— Надо еще приготовиться в дорогу, и нужно кое-что разузнать… потихоньку, понимаете.
Мы с этим справимся лучше, мама и я.
А вы полежите подольше в постели и отдохните.
— Да, но дети… — возразил Хоуард.
— Я должен за ними присмотреть.
— Разве в Англии, когда в доме две женщины, за детьми смотрят мужчины? — с улыбкой спросила Николь.
— Гм… да, но… я не хотел бы обременять вас этими заботами.
Она снова улыбнулась.
— Полежите подольше в постели, — повторила она.
— Часам к восьми я принесу вам кофе.
Она вышла и затворила за собой дверь; несколько минут Хоуард задумчиво смотрел ей вслед.
Престранная молодая особа, думал он.
Просто невозможно ее понять.
По Сидотону он помнил юную лыжницу, крепкую, очень застенчивую и сдержанную, как почти все молодые француженки из средних слоев.
Ему особенно запомнилось, как странно противоречила ее наружности — изящной головке с коротко стриженными, тщательно завитыми волосами, тонким выщипанным бровям, наманикюренным пальчикам — устрашающая быстрота, с какою она летела на лыжах вниз по самым крутым горным склонам.
Джон, и сам первоклассный лыжник, говорил отцу, что ему стоило немалого труда держаться впереди нее.
Она легко брала препятствия, которые он старался обойти, и ни разу не упала и не расшиблась.
Но дорогу разбирала неважно и подчас отставала на ровном месте, где Джон уносился далеко вперед.
Вот, в сущности, и все, что старик сумел припомнить о Николь Ружерон.
Он отвел глаза от двери и стал раздеваться.
По-видимому, она очень изменилась, эта девушка.
Так мило и так неожиданно, со странной французской пылкостью сказала она, что они с Джоном были большие друзья; очень славная девушка.
Обе — и мать и дочь — бесконечно добры к нему, а самоотверженная готовность Николь проводить его в Бретань — это уже поистине донкихотство.
И отказаться нельзя, попытка отказаться, по-видимому, сильно ее огорчила.
Не станет он больше отказываться; притом с ее помощью он, пожалуй, и правда сумеет вывезти детей в Англию.
Он натянул длинную ночную рубашку и лег, после двух ночей, проведенных на сеновалах, такое наслаждение — мягкий матрас и гладкие простыни.
С самого отъезда из Сидотона он ни разу не спал по-человечески, в постели.
Да, она сильно изменилась, эта Николь.
Ее короткие кудри все так же уложены по моде, и выщипаны брови, и ногти безупречно отделаны.
Но весь облик иной.
Она словно стала лет на десять старше; под глазами легли темные тени, под стать черному шарфу на шее.
И вдруг подумалось — а ведь она напоминает молодую вдову.
Она не замужем, совсем юная девушка, и все-таки отчего-то похожа на молодую вдову.
Быть может, на войне погиб ее fiance?
Надо будет осторожно спросить у матери; если знать правду, он сумеет избежать в разговоре всего, что может причинить ей боль.
Да, очень странная девушка.
Никак ее не поймешь… Но наконец усталое тело расслабилось, мысль работала все медленнее, и Хоуард погрузился в сон.
Он проспал всю ночь напролет — небывалый случай для человека его возраста.
Он еще спал, когда около четверти девятого утра Николь принесла на подносе булочки и кофе.
Он сразу проснулся, сел в постели и поблагодарил ее.
Она была совсем одета.
Позади нее в коридоре, заглядывая в дверь, толпились дети, одетые и умытые.
Пьер вышел немножко вперед.
— Доброе утро, Пьер, — серьезно сказал старик.
Мальчик прижал руку к животу и отвесил низкий поклон.