— Не волнуйся, — ласково попросила она.
— Через пять дней… ну, может быть, через неделю я опять буду дома.
Ради меня, мама, не горюй.
Мать бросило в дрожь, казалось, она разом постарела.
— Prenez bien garde, — в ее голосе послышались слезы.
— Эти немцы такие злые и жестокие.
— Успокойся, — мягко сказала Николь.
— Ничего со мной не случится.
— И повернулась к старику.
— En route done, Monsieur Хоуард.
Пора.
Они двинулись по улице; Хоуард катил нагруженную коляску, а Николь присматривала за детьми.
Она достала для старика довольно потрепанную черную шляпу, которая в сочетании с его серым костюмом и коричневыми туфлями придавала ему вид настоящего француза.
Из-за детей шли медленно; девушка шагала рядом с ним, кутаясь в шаль.
Вскоре она сказала:
— Дайте я повезу коляску, мсье.
Это больше подходит для женщины — так принято у простых людей, а нас сейчас судят по одежде.
Он уступил ей коляску: нельзя выходить из роли.
— Когда придем на вокзал, не говорите ни слова, — продолжала Николь, — говорить буду только я.
Сумеете вы держаться так, будто вам гораздо больше лет?
Будто вам даже говорить трудно?
— Постараюсь изо всех сил, — сказал Хоуард.
— Видно, вы хотите сделать из меня совсем дряхлого старца.
Она кивнула.
— Мы идем из Арраса, — сказала она.
— Вы мой дядя, понимаете?
Наш дом в Аррасе разбомбили англичане.
У вас есть брат, другой мой дядя, он живет в Ландерно.
— Ландерно, — повторил Хоуард.
— Где это, мадемуазель?
— Это местечко не доходя двадцати километров до Бреста, мсье.
Если удастся доехать туда, то к побережью можно дойти и пешком.
От Ландерно до моря сорок километров.
Я думаю, если не удастся проехать прямо на побережье, в Ландерно нас пропустят.
Они уже подходили к вокзалу.
— Оставайтесь тут с детьми, — тихо сказала Николь.
— Если кто-нибудь о чем-нибудь спросит, прикидывайтесь совершенным тупицей.
Перед вокзалом все забито было немецкими грузовиками; всюду толпились немецкие офицеры и солдаты.
Очевидно, только что прибыла поездом большая воинская часть; да еще в вокзале полно было беженцев.
Николь с коляской протискалась в зал к кассам, Хоуард и дети шли следом.
Старик, помня о своей роли, еле волочил ноги; рот его приоткрылся, голова тряслась.
Николь искоса глянула на него.
— Вот так хорошо, — одобрила она.
— Только осторожно, не сбейтесь.
Она оставила возле него коляску и стала проталкиваться к кассе.
Немецкий фельдфебель в серо-зеленой форме, подтянутый, молодцеватый, остановил ее и о чем-то спросил.
Хоуард, понурив голову и полузакрыв глаза, из-за чужих спин следил, как она пустилась в длинные, по-крестьянски многословные объяснения.
Вот она показала в их сторону.
Фельдфебель взглянул на них, жалких, безобидных, на их убогие пожитки в дряхлой детской коляске.
Потом оборвал ее словоизлияния и махнул в сторону кассы.