Его внимания уже требовала другая женщина.
Николь вернулась к Хоуарду и детям с билетами в руках.
— Только до Ренна, — сказала она грубым крестьянским говором.
— Дальше этот поезд не идет.
— А? — отозвался старик, приподняв трясущуюся голову.
Девушка прокричала ему в ухо:
— Только до Ренна!
— Ни к чему нам в Ренн, — невнятно промямлил он.
Она досадливо махнула рукой и подтолкнула его к барьеру.
Рядом с контролером стоял немецкий солдат; Хоуард запнулся и в старческой растерянности обернулся к девушке.
Она сказала что-то резкое и протолкнула его вперед.
Потом стала извиняться перед контролером.
— Это мой дядя, — сказала она.
— Славный старичок, только мне с ним хлопот побольше, чем со всеми ребятишками.
— На Ренн направо, — сказал контролер и пропустил их.
Немец смотрел равнодушно: еще одна орава беженцев, все они одинаковы.
Итак, они прошли на платформу и забрались в старый-престарый вагон с жесткими деревянными скамьями.
— Вот в этом поезде мы будем спать, мсье Хоуард? — спросил Ронни.
Все же он говорил по-французски.
— Не сегодня, — ответил Хоуард.
— В этом поезде нам ехать не очень долго.
Но он ошибся.
От Шартра до Ренна около двухсот шестидесяти километров, а ушло на них шесть часов.
В этот жаркий летний день поезд останавливался на каждой станции, а нередко и между станциями.
Почти весь состав занимали германские солдаты, направляющиеся на запад; только три вагона в хвосте оставлены были для пассажиров-французов, в одном из этих вагонов и ехали Хоуард со спутниками.
Иногда к ним в купе садились еще люди, но через две-три станции выходили, никто не проделал с ними всю дорогу с начала до конца.
Это было томительное путешествие, отравленное страхами и необходимостью притворяться.
Когда с ними в купе оказывались посторонние, старик впадал в дряхлость, а Николь опять и опять повторяла ту же басню: они едут в Ландерно из Арраса, дом разрушили англичане.
Поначалу ей было нелегко из-за детей, вовсе не склонных ее поддерживать, они-то знали, что все это ложь.
Каждый раз, когда Николь повторяла свой рассказ, а Хоуард понимал, что все висит на волоске, обоим приходилось помнить о слушателе и в то же время зорко следить за детьми, не дать им вмешаться и все погубить.
Наконец детям надоело слушать; они принялись бегать взад и вперед по коридору, разыгрывали все ту же считалку, подражая крикам животных, или глядели в окно.
Впрочем, крестьянам и мелким лавочникам, попутчикам Хоуарда, тоже не терпелось поговорить, поведать о собственных горестях, и потому им было не до подозрений.
Наконец-то, когда жестокая жара начала спадать, прибыли в Ренн.
Поезд остановился, и все вышли; немецких солдат выстроили на платформе в две шеренги и повели прочь, только рабочая команда осталась укладывать хозяйственное снаряжение на грузовик.
Возле контролера стоял Немецкий офицер.
Хоуард прикинулся совсем дряхлым старикашкой, а Николь пошла прямо к контролеру узнать про поезда на Ландерно.
Из-под опущенных век Хоуард следил за нею, дети толпились вокруг, беспокойные, чумазые, усталые с дороги.
Он ждал, терзаясь опасениями: вот-вот офицер потребует документы.
Тогда все пропало.
Но в конце концов немец дал ей какую-то карточку, пожал плечами и отпустил ее.
Она вернулась к Хоуарду.
— Матерь божья! — сердито и довольно громко сказала она.
— Где же коляска?
Неужто я одна должна обо всем заботиться?
Коляска была еще в багажном вагоне.
Старик поплелся туда, но она оттолкнула его, вошла в вагон и сама выкатила коляску.
Потом повела свое бестолковое маленькое стадо к выходу.
— У меня тут не пятеро ребят, а целых шестеро, — горько пожаловалась она контролеру.
Тот засмеялся, чуть улыбнулся и немецкий офицер.
Итак, они вступили в город Ренн.