На ходу Николь тихо спросила:
— Вы не сердитесь, мсье Хоуард?
Мне лучше притворяться грубой.
Так все выглядит естественнее.
— Моя дорогая, вы были великолепны, — ответил старик.
— Что ж, мы проделали полдороги и не вызвали подозрений, — продолжала Николь.
— Завтра в восемь утра идет поезд на Брест.
Мы доедем им до самого Ландерно.
Она пояснила, что немецкий офицер дал разрешение на проезд.
И показала бумагу, которую он ей дал.
— Сегодня надо будет переночевать на пункте для беженцев, — сказала она.
— По этому пропуску нас там примут.
Лучше нам пойти туда, мсье. Так все делают.
Хоуард согласился.
— А где это? — спросил он.
— В Cinema du Monde, — ответила Николь.
— Первый раз в жизни буду спать в кино.
— Я очень огорчен, что своими злоключениями довел вас до этого, мадемуазель, — сказал старик.
— Ne vous en faites pas, — улыбнулась Николь.
— Может быть, когда хозяйничают немцы, там будет чисто.
Мы, французы, не умеем так наводить порядок.
Они предъявили у входа пропуск, вкатили в зал кинотеатра коляску и огляделись.
Все стулья были убраны, вдоль стен уложены груды тюфяков, набитых старой соломой.
Народу было немного: немцы все строже ограничивали возможность передвижения, и поток беженцев стал гораздо меньше.
Старая француженка выдала всем по тюфяку и одеялу и показала угол, где они могли пристроиться особняком от остальных.
— Малышам тут спокойней будет спать, — сказала она.
У стола в конце зала бесплатно давали суп; его разливал все с той же натянутой улыбкой казенного добродушия повар-немец.
Чае спустя детей уложили.
Хоуард не решился их оставить, сел рядом и прислонился спиной к стене; он смертельно устал, но еще не в силах был уснуть.
Николь вышла и вскоре вернулась с пачкой солдатских сигарет.
— Возьмите, — сказала она.
— Я знаю, вы курите хорошие, дорогие, только побоялась взять, это было бы неосторожно.
Он был не такой уж ярый курильщик, но, тронутый ее вниманием, с благодарностью взял сигарету.
Николь налила ему в кружку немного коньяку, добавила воды из-под крана; это питье освежило его, а сигарета успокоила.
Николь подошла, села рядом, прислонилась к стене.
Вполголоса потолковали о своей поездке, о планах на завтра.
Потом, опасаясь, как бы их не подслушали, Хоуард переменил разговор и спросил Николь об отце.
Сверх того, что он уже знал, она не так много могла рассказать.
Ее отец был комендантом форта на линии Мажино, под Метцем; с мая о нем не было никаких вестей.
— Мне очень, очень жаль, мадемуазель, — сказал старик и, помолчав, прибавил: — Мне тоже знакома эта тревога… очень знакома.
Она надолго омрачает все дальнейшее.
— Да, — тихо сказала Николь.
— День за днем ждешь, ждешь.
А потом приходит письмо или телеграмма, и страшно вскрыть и увидеть, что там.
— Она помолчала минуту.
— И наконец вскрываешь…
Хоуард кивнул.
Он отлично ее понимал, ведь и он прошел через это испытание.
Вот так же и он ждал, ждал, когда Джон пропал без вести.
Ждал три дня; а потом пришла телеграмма.