Матери она, видно, очень мало рассказала о Джоне; она затаила свое горе и молчала, ничем его не выдавая.
И вдруг, нежданно-негаданно, в дверь стучится отец Джона.
К ее тайному горю он прибавил еще и смятение.
Старик опять беспокойно повернулся на своей постели.
Надо оставить ее в покое, пусть говорит, если захочет, а если нет — пускай хранит молчание.
Если ей не докучать, может быть, со временем она и откроется ему.
Ведь она сама пожелала сказать ему о Джоне.
Долгие часы старик лежал без сна, опять и опять все это обдумывая.
Потом наконец уснул.
Среди ночи его разбудили рыдания.
Он открыл глаза; плакал кто-то из детей.
Хоуард сел на постели, но Николь опередила его; пока он окончательно проснулся, она уже подошла и опустилась на колени подле мальчугана, сидящего на тюфяке; Хоуард увидел страдальческое лицо ребенка, красное и мокрое от слез.
Это был Биллем, он рыдал так, словно сердце его вот-вот разорвется.
Девушка обняла его и тихонько стала говорить по-французски что-то ласковое, совсем как младенцу.
Старик выпутался из одеяла, с трудом поднялся и подошел к ним.
— Что такое? — спросил он.
— Что случилось?
— Я думаю, просто ему приснился страшный сон, — сказала девушка.
— Сейчас он опять уснет.
И снова принялась утешать мальчика.
Никогда еще Хоуард не чувствовал себя таким беспомощным.
Он привык разговаривать и обращаться с детьми как с равными.
Но это невозможно, когда не знаешь языка, а он не знал ни единого слова, которое мог бы понять маленький голландец.
Предоставленный самому себе, он, пожалуй, взял бы малыша на руки и заговорил с ним, как мужчина с мужчиной; но никогда он не сумел бы успокоить ребенка так, как успокаивала эта девушка.
Он тяжело опустился возле них на колени.
— А вы не думаете, что мальчик нездоров? — спросил он.
— Может быть, он съел что-нибудь такое, что ему повредило?
Николь покачала головой; рыдания уже стихали.
— Не думаю, — сказала она чуть слышно.
— Прошлой ночью он тоже два раза начинал плакать.
Я думаю, это дурные сны.
Просто дурные сны.
Мысли старика перенеслись к мерзкому городишке Питивье; не удивительно, что ребенка преследуют дурные сны.
Он наморщил лоб.
— Вы говорите, прошлой ночью он тоже два раза плакал, мадемуазель.
Я не знал.
— Вы устали и спали очень крепко, — сказала, Николь.
— Да и ваша дверь была закрыта.
Я подходила к нему, но каждый раз он очень быстро опять засыпал.
— Она наклонилась к мальчику.
— Он и сейчас уже почти заснул, — тихонько докончила она.
Долгое, долгое молчание.
Старик осмотрелся: покатый пол длинного зала тускло освещала единственная синяя лампочка над дверью.
Тут и там скорчились на соломенных тюфяках неясные фигуры спящих; двое или трое храпом нарушали тишину; было душно и жарко.
Оттого, что Хоуард спал одетый, кожа казалась липкой и нечистой.
Былая жизнь на родине, легкая, приятная, бесконечно далека.
А подлинная его жизнь — вот она.
В бывшем кинотеатре с немецким часовым у двери ночует на соломе беженец, его спутница — молодая француженка и на руках орава чужих детей.
И он устал, устал, смертельно устал.
Девушка подняла голову.