— Это был французский день.
— Она застенчиво взглянула на старика.
— Понимаете, мы затеяли такую игру: один день говорить только по-французски, а на другой день только по-английски.
В английский день мы не очень-то много разговаривали, — сказала она, отдаваясь воспоминанию.
— Это было слишком трудно; мы всегда говорили, что английский день кончается после чая…
— Разве Джон хорошо говорил по-французски? — не без удивления спросил Хоуард, очень уж это было непохоже на Джона.
Николь от души рассмеялась.
— Нет, совсем нет.
Он говорил по-французски очень плохо, очень.
Но в тот день, по дороге из Венсенского леса, шофер такси заговорил с Джоном по-английски, ведь в Париже много туристов и некоторые шоферы немного знают английский.
И Джон разговаривал с ним по-английски.
А у меня была новая летняя шляпа с красными гвоздиками — знаете, не элегантная шляпа, а очень простая, для деревни, с широкими полями.
И Джон спросил шофера, как будет по-французски… — она чуть замялась, потом докончила: — Спросил, как сказать мне, что я очень мило выгляжу.
А шофер очень смеялся и сказал ему, и потом Джон уже знал и сам мог мне это говорить.
И он дал шоферу двадцать франков.
— Надо полагать, шофер их заслужил, мадемуазель, — сказал Хоуард.
— Джон записал эти слова, — сказала Николь.
— И потом, когда он хотел меня насмешить, он доставал записную книжку и читал мне это.
Она отвернулась и стала смотреть в окно, на медленно плывущие мимо поля.
Старик не стал продолжать этот разговор, да и что тут скажешь.
Он достал сигареты, которые накануне купила ему Николь, и предложил ей, Но она отказалась.
— Это не подходит к моей роли, — тихо сказала она.
— Я не так одета.
Хоуард понимающе кивнул: во Франции простые женщины не курят на людях.
Он закурил и выпустил длинную струю горького дыма.
Несмотря на открытое окно, в вагоне стало жарко.
Младшие дети, Пьер и Шейла, уже устали и готовы были раскиснуть.
Весь день поезд еле тащился под жарким солнцем.
Пассажиров было немного; почти все время Хоуард со Своими оставались в купе одни, без посторонних, это было облегчением.
Как и накануне, германские солдаты ехали совсем отдельно, в особых вагонах.
На каждой станции они высыпали на перроны.
В таких городках, как Сен-Бриек, выход с вокзала охраняли двое немецких солдат; теми, кто сходил на полустанках, немцы, по-видимому, не интересовались.
Николь это подметила.
— Вот это хорошо, — сказала она Хоуарду.
— Пожалуй, в Ландерно удастся пройти безо всяких расспросов.
Ну, а если остановят, мы им расскажем нашу сказочку, она не так плоха.
— А где мы сегодня переночуем, мадемуазель? — спросил старик.
— Я всецело в ваших руках.
— Миль за пять к югу от Ландерно есть одна ферма, — сказала Николь, — там жила Мари Гиневек, пока не вышла замуж за Жана-Анри.
Я ездила туда с папой на конскую ярмарку, это в Ландерно большой праздник.
— Понимаю.
Как зовут хозяина фермы?
Арвер.
Аристид Арвер — отец Мари.
Понимаете, они люди зажиточные, папа всегда говорил, что Аристид рачительный хозяин.
И потом, он понемногу поставляет лошадей для нашей армии.
Один раз на празднике в Ландерно Мари признали королевой красоты.
Тогда Жан-Анри с ней и познакомился.
— Наверно, очень хорошенькая была девушка, — заметил Хоуард.
— Прелестная, — подтвердила Николь.