Понимаете, мсье Хоуард, во Франции это не принято.
— Я знаю, — сказал старик.
— Джона не слишком заботили правила приличия.
И хороший костюм он вам купил?
— Очень красивый, — улыбнулась она.
— Американский, очень элегантный, серебристый с зеленым.
Просто прелесть, так приятно было в нем показаться.
— Вот видите, — сказал Хоуард.
— А в музей вы не могли бы пойти в таком костюме.
Ошарашенная Николь посмотрела на него круглыми глазами.
— Но ведь… — начала она, потом рассмеялась.
— Было бы презабавно.
— И опять улыбнулась.
— Мсье, вы говорите нелепости, совсем как Джон.
В четыре часа поезд подошел к маленькой станции Ландерно.
Они с облегчением вышли из вагона, Николь сняла на платформу всех детей, кроме Ронни, который непременно хотел слезть сам.
Вытащили из багажного вагона коляску, уложили в нее остатки провизии и сунули туда же котенка.
У выхода не было охраны, и они прошли в город.
Ландерно — маленький городок, всего шесть или семь тысяч жителей; это сонный уголок на берегу капризной реки, впадающей в Брестскую бухту и потому подвластной приливам и отливам.
Городок выстроен из серого камня и лежит на холмистой равнине, по ней там и сям разбросаны рощицы; это напомнило Хоуарду Йоркшир.
После жары и духоты вагона воздух был особенно свеж и приятен, слабый солоноватый запах подсказывал, что уже недалеко до моря.
Немцев в городке оказалось немного.
Лишь несколько немецких грузовиков виднелось под платанами на площади у реки.
Те немцы, которые попадались на глаза, похоже, чувствовали себя не в своей тарелке и старались не привлекать внимания жителей, зная, что люди здесь сочувствуют англичанам.
И очень старались держаться повежливей.
На улицах солдаты встречались редко — серолицые, усталые, слонялись они по двое, по трое и равнодушно оглядывали чужой город.
И вот что поразительно — они, кажется, просто не умели смеяться.
Хоуарда и Николь никто не окликнул, они пересекли весь городок и вышли на проселочную дорогу, ведущую к югу.
Из-за детей шли не спеша; старик уже приноровился к их медлительности.
Дорога была совсем пустынна, и дети разбредались по сторонам как вздумается.
Впереди лежала открытая, чуть всхолмленная местность.
Хоуард позволил Розе и Виллему снять башмаки и идти босиком; Николь отнеслась к этому не слишком одобрительно.
— Это не подходит к нашей роли, — сказала она.
— В нашей среде так не поступают.
— Здесь нет строгих судей, — возразил старик.
Она согласилась, что сейчас соблюдать условности не столь важно, и они побрели дальше; Биллем и Пьер катили коляску.
Впереди в небе показались три самолета; они шли на высоте около двух тысяч футов, уверенно направляясь на запад.
На Розу нахлынули воспоминания.
— Мсье, — закричала она, — смотрите! Три самолета!
Скорей ляжем в канаву!
— Не волнуйся, — ровным голосом сказал старик.
— Они нам ничего плохого не сделают.
— Так ведь они бросали бомбы и стреляли из пулеметов, — недоверчиво сказала Роза.
— Это другие самолеты, — сказал Хоуард.
— Эти самолеты хорошие.
Они нас не тронут.
И вдруг, наперекор его стараниям всех успокоить, раздался тоненький голосишко Пьера:
— Мсье Хоуард, а вы знаете, какие самолеты хорошие, а какие плохие?
Сердце старика сжалось, он снова подумал о бойне на монтаржийской дороге.
— Почему же, конечно, — сказал он мягко.