— Надеюсь, вы поставили этого нахала на место, — улыбнулся Хоуард.
Николь расхохоталась, такого звонкого смеха старик от нее еще не слышал.
— Это было невозможно, мсье Хоуард.
Мне никогда не удавалось поставить его на место, как вы говорите.
— Очень сожалею, — сказал Хоуард и, помолчав, прибавил: — Я никогда не летал над Парижем.
Это красиво?
Николь пожала плечами.
— Красиво?
По-моему, с воздуха ничто не кажется красивым, вот только облака.
Но тот день был чудесный, потому что облака тогда были большие, пушистые, Джон их называл ку… кум… как-то так.
— Cumulus?
Николь кивнула.
— Вот-вот.
Мы больше часу там резвились, летали и вокруг облаков, и над ними, и между белыми крутыми откосами, в таких глубоких туманных ущельях.
А далеко внизу опять и опять показывался Париж, то увидишь площадь Согласия, то площадь Звезды.
Никогда не забуду этот день.
А потом мы приземлились, и меня сразу одолел сон, мы возвращались в Париж в автомобиле, и я прислонилась к Джону, положила голову ему на плечо и заснула.
Довольно долго шли молча.
Пьер и Биллем устали толкать коляску и уступили место Розе, Шейла семенила с ней рядом.
Котенок свернулся в коляске и спал крепким сном.
Вскоре Николь показала вперед:
— Вот и дом… вон там, среди деревьев.
Надо было пройти еще около мили.
По-видимому, это была большая, процветающая ферма; дом и хозяйственные постройки стояли среди деревьев, защищенные от ветра.
На окрестных холмах, сколько хватал глаз, раскинулись, пастбища.
Через полчаса подошли к ферме.
По длинному ряду конюшен сразу видно было, чем занимается владелец; неподалеку на огороженных участках бегали лошади.
За все время пути Хоуард еще не видел такого крепкого, толково устроенного хозяйства.
Они направились к домику у ворот, подобию сторожки, и Николь спросила, где найти хозяина.
Их послали к конюшне, и они пошли вдвоем, оставив детей с коляской у ворот.
На полпути их встретил Аристид Арвер.
Он был маленького роста, худощавый, лет пятидесяти пяти; острые черты лица, проницательный взгляд.
Хоуард тотчас понял, что это человек очень неглупый.
А потом подумал, что у такого человека вполне могла вырасти дочь-красавица, признанная королева красоты «мисс Ландерно».
Тонкие черты лица, заострившиеся с годами, наверно, были очаровательны у молоденькой девушки.
Арвер был в мешковатом черном костюме, вокруг шеи вместо воротничка обернут не слишком чистый шарф; на голове черная шляпа.
— Вы не помните меня, мсье Арвер? — сказала Николь.
— Вы были так добры, что пригласили меня однажды, я приезжала с отцом, полковником Ружероном.
Вы показывали моему отцу конюшни.
А потом принимали нас у себя дома.
Это было три года назад… помните?
Тот кивнул.
— Прекрасно помню, мадемуазель.
Полковник очень интересовался моими лошадьми, они хороши для армии, а он ведь, насколько я помню, служил в артиллерии?
— Арвер запнулся.
— Надеюсь, вы получаете от полковника добрые вести?
— Никаких вестей нет уже три месяца, тогда он был под Метцем.
— Я очень огорчен, мадемуазель.
На это отвечать было нечего, Николь только кивнула.
Потом сказала: