Тем временем гном хлестнул оленей, сани выехали со двора и помчались в холод и мрак.
Поездка эта показалась Эдмунду ужасной — ведь на нем не было шубы.
Не прошло и четверти часа, как всю его грудь, и живот, и лицо залепило снегом; не успевал он очистить снег, как его опять засыпало, так что он совершенно выбился из сил и перестал отряхиваться.
Вскоре Эдмунд промерз до костей.
Ах, каким он себя чувствовал несчастным!
Непохоже было, что Колдунья собирается сделать его королем.
Как он ни убеждал себя, что она добрая и хорошая, что право на ее стороне, ему трудно было теперь этому верить.
Он отдал бы все на свете, чтобы встретиться сейчас со своими, даже с Питером.
Единственным утешением ему служила мысль, что все это, возможно, только снится и он вот-вот проснется.
Час шел за часом, и все происходившее действительно стало казаться дурным сном.
Сколько времени они ехали, я не мог бы вам рассказать, даже если бы исписал сотни страниц.
Поэтому я сразу перейду к тому моменту, когда перестал идти снег, наступило утро и они мчались по берегу реки при дневном свете.
Все вперед и вперед, в полной тишине; единственное, что слышал Эдмунд, — визг полозьев по снегу и поскрипывание сбруи.
Вдруг Колдунья воскликнула:
— Что тут такое?
Стой!
Эдмунд надеялся, что она вспомнила о завтраке.
Но нет! Она велела остановить сани совсем по другой причине.
Недалеко от дороги под деревом на круглых табуретах вокруг круглого стола сидела веселая компания: белка с мужем и детишками, два сатира, гном и старый лис.
Эдмунд не мог разглядеть, что они ели, но пахло очень вкусно, всюду были елочные украшения, и ему даже показалось, что на столе стоит плум-пудинг.
В тот миг как сани остановились, лис — по-видимому, он был там самый старший — поднялся, держа в лапе бокал, словно намеревался произнести тост.
Но когда сотрапезники увидели сани и ту, которая в них сидела, все их веселье пропало.
Папа-белка застыл, не донеся вилки до рта; один из сатиров сунул вилку в рот и забыл ее вынуть; бельчата запищали от страха.
— Что все это значит?! — спросила королева-колдунья.
Никто не ответил.
— Говорите, сброд вы этакий! — повторила она.
— Или вы хотите, чтобы мой кучер развязал вам языки своим бичом?
Что означает все это обжорство, это расточительство, это баловство?!
Где вы все это взяли?
— С вашего разрешения, ваше величество, — сказал лис, — мы не взяли, нам дали.
И если вы позволите, я осмелюсь поднять этот бокал за ваше здоровье…
— Кто дал? — спросила Колдунья.
— Д-д-дед М-мороз, — проговорил, заикаясь, лис.
— Что?! — вскричала Колдунья, соскакивая с саней, и сделала несколько огромных шагов по направлению к перепуганным зверям.
— Он был здесь?
Нет, это невозможно!
Как вы осмелились… но нет… Скажите, что вы солгали, и, так и быть, я вас прощу.
Тут один из бельчат совсем потерял голову со страху.
— Был… был… был! — верещал он, стуча ложкой по столу.
Эдмунд видел, что Колдунья крепко прикусила губу, по подбородку у нее покатилась капелька крови.
Она подняла волшебную палочку.
— О, не надо, не надо, пожалуйста, не надо! — закричал Эдмунд, но не успел он договорить, как она махнула палочкой, и в тот же миг вместо веселой компании вокруг каменного круглого стола, где стояли каменные тарелки и каменный плум-пудинг, на каменных табуретах оказались каменные изваяния (одно из них с каменной вилкой на полпути к каменному рту).
— А вот это пусть научит тебя, как заступаться за предателей и шпионов! — Колдунья изо всей силы хлопнула его по щеке и села в сани.
— Погоняй!
В первый раз с начала этой истории Эдмунд позабыл о себе и посочувствовал чужому горю.
Он с жалостью представил себе, как эти каменные фигурки будут сидеть в безмолвии дней и мраке ночей год за годом, век за веком, пока не покроются мхом, пока наконец сам камень не искрошится от времени.
Они снова мчались вперед.
Однако скоро Эдмунд заметил, что снег, бивший им в лицо, куда более сырой, чем ночью.
И что стало гораздо теплей.
Вокруг начал подниматься туман.