То была длинная хижина, сложенная из грязи и глины; в одном конце – широкая дверь из крепких досок, еще не сорванная с петель, а в одной из боковых стен – четырехугольное отверстие, нечто вроде окна, с тремя деревянными брусьями.
Перед тем как спуститься с веранды, девушка оглянулась через плечо и быстро сказала:
– На тебя хотели напасть, когда ты спал.
Джим говорит, что был разочарован.
Старая история!
Ему надоели эти покушения на его жизнь.
Хватит с него тревог.
Он сыт по горло.
По его словам, он рассердился на девушку за то, что она его обманула.
Он последовал за ней уверенный, что это она нуждается в его помощи, и теперь, раздосадованный, готов был повернуть назад.
– Знаете ли, – глубокомысленно заметил он, – я, кажется, был немножко не в себе все эти последние недели.
– О нет, ошибаетесь, – не мог не возразить я.
Но она быстро пошла вперед, и он спустился за ней во двор.
Забор давным-давно развалился; по утрам соседские буйволы, громко фыркая, спокойно здесь прогуливались; джунгли уже подступали к дому.
Джим и девушка остановились в буйно разросшейся траве.
За светлым кругом, в котором они стояли, тьма казалась сгущенно-черной, и только над их головами ярко сверкали звезды.
Джим говорил мне, что ночь была чудная, прохладная, и легкий ветерок дул с реки.
Видимо, он обратил внимание на ласковую красоту ночи.
Не забудьте, что сейчас я вам рассказываю любовную историю.
Ночь любви, казалось, окутывала их тихой лаской.
Пламя факела развевалось, как флаг, и сначала ничего не было слышно, кроме тихого потрескивания.
– Они ждут в сарае, – прошептала девушка, – ждут сигнала.
– Кто должен дать сигнал? – спросил он.
Она встряхнула факел, который разгорелся ярче, выбросив фонтан искр.
– Но ты спал так тревожно, – продолжала она шепотом. – А я оберегала твой сон.
– Ты! – воскликнул он, вытягивая шею и всматриваясь в темноту.
– Ты думаешь, я сторожила только эту одну ночь! – сказала она с каким-то грустным негодованием.
Он говорит, что этими словами она словно нанесла ему удар.
Он глубоко вздохнул.
Почему-то назвал себя мысленно ужасной скотиной и почувствовал раскаяние; он был растроган, счастлив, горд.
Разрешите еще раз вам напомнить: это любовная история; об этом вы можете судить по нелепости – не отталкивающей, но экзальтированной нелепости всего происходящего и этого разговора при свете факела, словно они пришли сюда специально для того, чтобы объясниться в присутствии притаившихся убийц.
Если бы, как заметил Джим, у лазутчиков шерифа Али была хоть капля мужества, они использовали бы этот момент для нападения.
Сердце у него колотилось не от страха, – но вдруг ему послышался шорох в траве, и он быстро вышел из круга света.
Что-то темное, неясное скользнуло в сторону.
Он громко крикнул:
– Корнелиус!
Корнелиус!
Последовало глубокое молчание: казалось, в двадцати футах уже не слышно было его голоса.
Снова девушка подошла к нему.
– Беги! – сказала она.
Старуха приблизилась к ним; ее сгорбленная фигура, подпрыгивая, ковыляла у края светлого круга; они услышали ее бормотанье и тихий протяжный вздох.
– Беги! – взволнованно повторила девушка. – Они испугались… этот свет… голоса… Теперь они знают, что ты бодрствуешь… что ты большой, сильный, бесстрашный…
– Если это так… – начал он, но она его перебила:
– Да, в эту ночь!
Но что будет завтра ночью?
И послезавтра?
И в долгие-долгие будущие ночи?
Смогу ли я всегда сторожить?
Голос ее оборвался, и это подействовало на него так, что он лишился дара речи.
Он говорил мне, что никогда не чувствовал себя таким маленьким, таким бессильным; а храбрость… что толку в ней? – подумал он.