Он был так беспомощен, что даже бегство казалось бесцельным, и, хотя она с лихорадочной настойчивостью шептала:
«Беги к Дорамину! Беги к Дорамину!» – он понял, что спасение от этого одиночества, удесятерявшего все опасности, он может найти только у нее.
– Я думал, – сказал он мне, – что уйди я от нее – и всему настанет конец.
Но так как они не могли вечно стоять посреди двора, он решил пойти и заглянуть в сарай.
Он не подумал протестовать, когда она пошла за ним, словно они были неразрывно связаны.
– Я бесстрашный, да? – бормотал он сквозь зубы.
Она удержала его за руку.
– Подожди, пока не услышишь моего голоса, – сказала она и, с факелом в руке, легко забежала за угол.
Он остался один во мраке, повернувшись лицом к двери: ни шороха, ни дыхания не доносилось оттуда.
Старая карга застонала где-то за его спиной.
Он услышал пронзительный, почти визгливый крик девушки:
– Теперь толкай дверь!
Он с силой толкнул, и дверь с треском распахнулась; к величайшему своему изумлению, он увидел, что низкий, похожий на подземную темницу сарай освещен мертвенным колеблющимся светом.
Клубы дыма опускались на пустой деревянный ящик, стоявший посреди сарая; какие-то тряпки и солома словно пытались взлететь, но только слабо шелестели на сквозняке.
Она просунула факел между брусьями окна.
Он увидел ее обнаженную округлую руку, вытянутую и неподвижную, державшую факел крепко, как в кронштейне.
В дальнем углу громоздилась почти до потолка куча старых циновок, больше ничего не было.
Джим объяснил мне, что был горько разочарован.
Его стойкость столько раз подвергалась ненужным испытаниям; в течение нескольких недель ему так часто намекали на близкую опасность, что теперь он ждал облегчения от встречи с чем-то реальным, осязаемым.
– Видите ли, это разрядило бы атмосферу хоть на два часа, – сказал он мне. – Много дней я жил с камнем на сердце.
Теперь он думал, что наконец увидит что-то реальное, и – ничего!
Никаких признаков присутствия человека.
Он поднял револьвер, когда дверь распахнулась, но теперь рука его опустилась.
– Стреляй!
Защищайся! – крикнула снаружи девушка надорванным голосом.
Она, стоя в темноте и просунув руку до самого плеча в маленькое отверстие, не видела, что делается в сарае, и теперь не смела вытащить факел и обежать кругом.
– Здесь нет никого! – презрительно заорал Джим и хотел злобно захохотать, но не успел; в тот самый момент, когда он собрался уйти, он поймал на себе взгляд чьих-то глаз в куче циновок.
Он увидел, как сверкнули белки.
– Выходи! – крикнул он с бешенством, все еще неуверенный, и темная голова – голова без туловища – высунулась из кучи – странная голова, смотревшая на него пристальным, грозным взглядом.
Через секунду гора циновок зашевелилась, и оттуда с тихим ворчанием выскочил человек и бросился на Джима.
За его спиной как будто подпрыгнули, разлетелись циновки: правая рука его, согнутая в локте, была поднята, и над головой виднелся тусклый клинок криса, зажатого в кулаке.
Повязка, туго стягивавшая бедра, казалась ослепительно белой на фоне бронзовой кожи: обнаженное тело блестело, словно было влажным.
Джим все это заметил.
Он говорил мне, что испытывал чувство невыразимого облегчения, мстительного восторга.
Он умышленно медлил стрелять.
Медлил одну десятую долю секунды, – пока тот успел сделать три шага, – бесконечно долго.
Он медлил, чтобы иметь удовольствие сказать себе: «Вот мертвый человек!»
Он был абсолютно уверен в себе.
Он дал ему подойти, ибо это не имело значения.
Мертвый человек!
Он увидел раздувшиеся ноздри, широко раскрытые глаза, напряженно страстное, неподвижное лицо – и выстрелил.
Выстрел в этом закрытом помещении был оглушительный.
Он отступил на шаг.
Видел, как человек вскинул голову, вытянул руки и уронил крис.
Позднее он убедился в том, что выстрелил ему в рот, и пуля вышла, пробив затылочную кость.
Человек, стремительно бежавший, продолжал двигаться вперед; лицо его внезапно исказилось; как слепой, он что-то нащупывал руками и вдруг тяжело рухнул, ударившись лбом как раз у босых ног Джима.
Джим говорит, что заметил мельчайшие детали.
Он почувствовал успокоение; не было ни злобы, ни недовольства, словно смерть этого человека искупила все.
Сарай наполнился черным дымом факела, горевшего кроваво-красным, немигающим пламенем.
Джим решительно вошел, перешагнув через труп, и направил револьвер на другую обнаженную фигуру, смутно вырисовывавшуюся в дальнем углу.