Когда он приготовился нажать спуск, человек с силой отшвырнул короткое, тяжелое копье и покорно присел на корточки, прислонившись спиной к стене, сжав руки между колен.
– Хочешь жить? – сказал Джим.
Тот не отвечал.
– Сколько вас тут? – снова спросил Джим.
– Еще двое, Тюан, – очень тихо сказал человек, глядя большими зачарованными глазами в дуло револьвера.
И действительно, еще двое выползли из-под циновок и показали свои руки в знак того, что были не вооружены.
32
Джим занял выгодную позицию и заставил всех троих сразу выйти из сарая; все это время маленькая рука, ни разу не дрогнув, держала факел вертикально.
Трое повиновались, безмолвно, двигаясь как автоматы.
Он выстроил их в ряд и скомандовал:
– Возьмитесь за руки!
Они исполнили приказание.
– Тот, кто выдернет свою руку или повернет голову, умрет на месте, – сказал он. – Марш!
Напряженные, они дружно шагнули вперед; он следовал за ними, а подле него шла девушка в длинном белом одеянии и несла факел; ее черные волосы спускались до пояса.
Прямая и гибкая, она словно скользила, не касаясь земли; слышался лишь шелковистый шорох и шелест высокой травы.
– Стой! – крикнул Джим.
Берег реки был крутой, снизу понесло холодком; свет падал на темную воду у берега, пенившуюся, но не тронутую рябью. Направо и налево тянулись ряды домов под резко очерченными крышами.
– Передайте мой привет шерифу Али, пока я сам не пришел к нему, – сказал Джим.
Ни одна из голов не шевельнулась.
– Прыгай! – загремел он.
Три всплеска слились в один, взлетел сноп брызг, черные головы закачались на поверхности воды и исчезли; слышался громкий плеск и фырканье, постепенно замиравшие; люди усердно ныряли, страшась прощального выстрела.
Джим повернулся к девушке – безмолвному и внимательному свидетелю.
Сердце его вдруг словно расширилось в груди, и что-то сдавило ему горло.
Вот почему он, должно быть, молчал так долго, а она, ответив на его взгляд, взмахнула рукой и бросила в реку горящий факел.
Резкая огненная полоса, прорезав ночь, угасла с сердитым шипением, и тихий, нежный звездный свет мирно спустился на них.
Он не поведал мне, что он сказал, когда наконец вернулся к нему голос.
Вряд ли он был очень красноречив.
Все замерло, ночь окутала их своим дыханием, – одна из тех ночей, какие словно созданы для того, чтобы служить приютом нежности; бывают моменты, когда душа как будто освобождается от темной своей оболочки, делается восхитительно чуткой и молчание становится красноречивее слов.
Про девушку он рассказал мне:
– Она разнервничалась немножко.
Возбуждение, знаете ли… реакция.
Должно быть, она страшно устала… и все такое.
И… и… черт возьми… понимаете ли, она ко мне привязалась… Я тоже… не знал, конечно… мне и в голову не приходило.
Тут он вскочил и стал взволнованно шагать взад и вперед.
– Я… я горячо люблю ее.
Сильнее, чем могу выразить словами.
Конечно, этого не расскажешь.
Вы по иному относитесь к своим поступкам, когда начинаете понимать, когда каждый день вам дают понять, что ваша жизнь нужна – абсолютно необходима – другому человеку.
Мне это дано почувствовать.
Удивительно!
Но подумайте только, какова была ее жизнь!
Ужасно, не правда ли?
И я нашел ее здесь – словно вышел на прогулку и неожиданно наткнулся на человека, который тонет в темном, глухом месте.
О боже!
Мешкать было нельзя.
Она доверила себя мне… Я думаю, что могу не обмануть доверия.
Должен сказать, что девушка незадолго до этого оставила нас вдвоем.
Он ударил себя в грудь.
– Да!
Я это чувствую, но я верю, что достоин принять свое счастье.