У него был дар находить особый смысл во всем, что с ним случалось.
Так смотрел он на свою любовь; она была идиллична, немного торжественна, а также правдива, ибо он верил с непоколебимой серьезностью юноши.
В другой раз он сказал мне:
– Я живу здесь всего два года, и теперь, честное слово, я не представляю себе, как бы я мог жить в другом месте.
Одна мысль о внешнем мире пугает меня, потому что, видите ли, – продолжал он, опустив глаза и кончиком ботинка разбивая кусок засохшей грязи (мы прогуливались по берегу реки), – я не забыл, почему я сюда пришел.
Еще не забыл!
Я старался на него не смотреть, но мне послышался короткий вздох; некоторое время мы шли молча.
– По совести сказать, – заговорил он снова, – если только можно забыть такое… то я думаю, что имею право выбросить это из головы.
Спросите любого человека здесь… – голос его изменился. – Не странно ли, – продолжал он мягким, почти умоляющим тоном, – не странно ли, что все эти люди, которые готовы для меня на все, никогда не смогут понять?
Никогда!
Если вы мне не верите, я не могу их вызвать свидетелями.
Почему-то тяжело об этом думать.
Я глуп, не правда ли?
Чего мне еще желать?
Если вы их спросите, кто храбр, честен, справедлив, кому готовы они доверить свою жизнь, – они назовут Тюана Джима.
И, однако, они никогда не смогут узнать истинную правду…
Вот что он мне сказал в тот последний день, какой я с ним провел.
Я не пропустил ни одного его слова; я чувствовал, что, хотя он и хочет еще что-то сказать, все-таки не удастся ему осветить сущность дела.
Солнце, своим сгущенным сиянием умалявшее землю, превращая ее в беспокойный комок пыли, опустилось за лесом, и рассеянный свет опалового неба, казалось, окутывал мир, лишенный теней и блеска, иллюзией спокойного и задумчивого величия.
Слушая его, я – не знаю, почему – отчетливо замечал, как постепенно темнеет река, воздух, неумолимо надвигается ночь, безмолвно опускаясь на все видимые предметы, стирая очертания, все глубже погребая мир, словно засыпая его неосязаемой черной пылью.
– Боже! – неожиданно воскликнул он. – В иные дни человек бывает слишком нелепым; но я знаю, что могу сказать вам все.
Я говорил о том, что покончил с этим… с этим проклятым делом, оставшимся позади… Стал забывать… Честное слово, я не знаю!
Я могу говорить об этом спокойно.
В конце концов что оно доказало?
Ничего.
Вероятно, вы думаете иначе.
Я шепотом запротестовал.
– Неважно! – сказал он. – Я удовлетворен… почти.
Мне нужно только заглянуть в лицо первого встречного, чтобы вернуть себе уверенность.
Нельзя заставить их понять, что во мне происходит.
Ну так что ж!
Послушайте!
То, что я совершил, – не так уже дурно.
– Не так дурно, – повторил я.
– И все-таки вы бы не хотели видеть меня на борту своего собственного судна, а?
– Черт бы вас побрал! – крикнул я. – Перестаньте!
– Ага!
Видите! – воскликнул он с добродушно торжествующим видом. – А попробуйте-ка сказать об этом кому-нибудь из здешних!
Они сочтут вас дураком, лжецом или еще того хуже.
Вот почему я могу это выносить.
Кое-что я для них сделал, но вот что сделали для меня они!
– Дорогой мой, для них вы навсегда останетесь неразгаданной тайной, – сказал я.
Последовало молчание.
– Тайна! – повторил он, не поднимая глаз. – Ну что ж, я должен остаться здесь навсегда.
После захода солнца тьма как будто налетала на нас с каждым дуновением ветерка.
Посреди обнесенной изгородью тропы я увидел неподвижный, тощий, настороженный и словно одноногий силуэт Тамб Итама, а по другую сторону окутанной сумерками площадки что-то белое двигалось за столбами, поддерживающими крышу.
Когда Джим в сопровождении Тамб Итама отправился на вечерний обход, я один пошел к дому, но внезапно дорогу мне преградила девушка, которая, несомненно, ждала этого случая.
Трудно объяснить вам, что именно хотела она у меня выпытать.
Видимо, это было что-то простое – чрезвычайно простое и невыполнимое, – как, например, точное описание формы облака.
Она хотела получить от меня уверение, подтверждение, обещание, объяснение, не знаю, как назвать, – нет для этого слов.