Как прострелите вы сердце призрака, отрубите ему призрачную голову, схватите его за призрачное горло?
На такой подвиг вы идете во сне и радуетесь своему спасению, когда просыпаетесь, обливаясь потом, дрожа всем телом.
Такая пуля еще не отлита; клинок не выкован; человек не рожден; даже крылатые слова истины падают к вашим ногам, как куски свинца.
Для встречи с таким противником вам нужна зачарованная и отравленная стрела, пропитанная ложью столь тонкой, что не найти ее на земле.
Подвиг для мира грез, друзья мои!
Я начал заклинания с сердцем тяжелым, исполненным гнева.
Внезапно раздался суровый повышенный голос Джима: он распекал за нерадивость какого-то безмолвного грешника на берегу реки.
Нет никого – сказал я внятным шепотом, – нет никого в том неведомом мире, который, по ее мнению, стремится отнять у нее счастье, нет никого – ни живого, ни мертвого, ни лица, ни голоса, ни власти – ничего, что могло бы вырвать у нее Джима.
Я остановился и перевел дыхание, а она прошептала:
– Он мне это говорил.
– Он говорил вам правду, – сказал я.
– Ничего, – прошептала она и, неожиданно повернувшись ко мне, спросила еле слышным страстным шепотом:
– Зачем вы пришли к нам оттуда?
Он говорит о вас слишком часто.
Вы заставляете меня бояться.
Вам… вам он нужен?
Какая-то скрытая жестокость проникла в наш торопливый шепот.
– Я никогда больше не приеду, – с горечью сказал я. – И он мне не нужен.
Никому он не нужен.
– Никому, – повторила она недоверчивым тоном.
– Никому, – подтвердил я, отдаваясь какому-то странному возбуждению. – Вы считаете его сильным, мудрым, храбрым, великим… почему же не верить, что он честен?
Завтра я уеду – и всему конец.
Вас никогда не потревожит голос оттуда.
Видите ли, этот мир слишком велик, чтобы почувствовать его отсутствие.
Понимаете?
Слишком велик!
Вы держите его сердце в своих руках.
Вы должны это чувствовать.
Должны это знать.
– Да, это я знаю, – прошептала она спокойно и твердо, а я подумал, что так может шептать статуя.
Я почувствовал, что ничего не сделал.
А что, собственно, хотел я сделать?
Теперь я не уверен.
В то время мною овладел необъяснимый пыл, словно мне предстояла великая и важная задача: влияние момента на умственное и душевное мое состояние.
В жизни каждого из нас бывали такие моменты, такие влияния, приходящие извне, непреодолимые, непонятные – словно вызванные таинственными столкновениями планет.
Она владела, как я ей сказал, его сердцем.
У нее было и сердце его, и он сам – если бы только она могла этому поверить.
Мне следовало бы ей сказать, что в мире нет никого, кто бы нуждался в его сердце, в его душе, его руке.
Это общая наша судьба, и, однако, ужасно говорить так о ком бы то ни было.
Она слушала безмолвно, и в ее неподвижности был теперь протест, непобедимое недоверие.
Зачем ей беспокоиться о мире, лежащем за этими лесами? – спросил я.
От этого множества людей, населяющих неведомые пространства, не придет – уверял я ее – до конца его жизни ни зова, ни знака.
Никогда!
Я увлекся.
Никогда!
Никогда!
С удивлением вспоминаю, как настойчиво и страстно я говорил.
У меня создалось впечатление, будто я схватил наконец призрак за горло.
В самом деле, реальность казалась только сном, сном странным и со всеми подробностями.
Зачем ей бояться?