Она знала, что он сильный, честный, мудрый, храбрый.
Все это так.
Несомненно.
И больше того.
Он велик, непобедим… и мир в нем не нуждается, – мир забыл его, он даже никогда его не признает.
Я умолк; глубокое молчание нависло над Патюзаном, и слабый сухой звук весла, ударяющегося о борт каноэ где-то на середине реки, казалось, делал тишину безграничной.
– Почему? – прошептала она.
Мною овладело бешенство, какое испытываешь во время жестокой борьбы.
Призрак пытался ускользнуть из моих рук.
– Почему? – повторила она громче. – Скажите мне!
Ошеломленный, я молчал, а она топнула ногой, как избалованный ребенок.
– Почему?
Говорите!
– Вы хотите знать? – спросил я с яростью.
– Да! – крикнула она.
– Потому что он недостаточно хорош! – жестоко сказал я.
Последовала пауза; я заметил, как метнулось вверх пламя костра на другом берегу, увеличился круг света, словно удивленно расширенный глаз, а потом пламя внезапно съежилось в красную точку.
Я понял, как близко она стояла, когда ее пальцы сжали мою руку.
Не повышая голоса, с язвительным презрением, горечью, отчаянием она сказала:
– Он мне говорил то же самое… Вы лжете!
Эти последние два слова она выкрикнула на туземном наречии.
– Выслушайте меня! – взмолился я; она затаила дыхание, оттолкнула мою руку.
– Ни одного человека нельзя назвать достаточно хорошим, – начал я очень серьезно.
С испугом я заметил, как трудно, захлебываясь, она дышала.
Я понурил голову.
Что толку?
Шаги приближались; я ускользнул, не прибавив больше ни слова.
34
Марлоу вытянул ноги, быстро встал и слегка пошатнулся, словно его опустили здесь после стремительного полета в пространстве.
Он прислонился спиной к балюстраде и смотрел на расставленные в беспорядке плетеные шезлонги.
Его движение как будто вывело из оцепенения распростертые на них тела.
Один или двое выпрямились, словно встревоженные; кое-где еще тлели сигары; Марлоу смотрел на них глазами человека, вернувшегося из бесконечно далекой страны грез.
Кто-то откашлялся; небрежный голос поощрительно бросил:
– Ну и что же?
– Ничего, – сказал Марлоу, слегка вздрогнув. – Он ей сказал – вот и все.
Она ему не поверила – и только.
Что же касается меня, то я не знаю – подобает ли, прилично ли мне радоваться или печалиться.
Лично я не могу сказать, чему я верил… я не знаю и по сей день и, должно быть, никогда не буду знать.
Но чему верил он сам, бедняга!
Истина одержит верх… Знаете ли – Magna est veritas et… Да, когда ей представится благоприятный случай.
Несомненно есть закон… и какой-то закон регулирует ваше счастье, когда бросают кости.
Это не справедливость, слуга людей, но случай, фортуна – союзница терпеливого времени, она держит верные и точные весы.
Мы оба сказали одно и то же.
Говорили ли мы оба правду… или один из нас сказал… или ни тот, ни другой?..
Марлоу приостановился, скрестил на груди руки и заговорил другим тоном…
– Она сказала, что мы лжем.
Бедняжка!
Ну, что же, предоставим дело случаю: его союзник – время, которое нельзя торопить, а его враг – смерть, которая не станет ждать.
Я отступил – признаюсь, малодушно.
Я попытался низвергнуть страх – и, конечно, был сам повергнут.