Мне удалось только усилить ее тоску намеком на какой-то таинственный заговор, необъяснимую и непонятную конспирацию, имеющую целью вечно держать ее в неведении.
И это произошло легко, естественно, неизбежно.
Словно мне показали деяние неумолимой судьбы, которой мы служим жертвами – и орудием.
Страшно было думать, что девушка стоит там неподвижная; шаги Джима прозвучали грозно, когда он в своих тяжелых зашнурованных ботинках прошел мимо, не заметив меня.
– Как?
Нет света? – с удивлением сказал он громким голосом. – Что вы тут делаете в темноте, вы двое?
Через секунду он, должно быть, заметил ее.
– Алло, девчурка! – весело крикнул он.
– Алло, мой мальчик! – тотчас же откликнулась она, удивительно владея собой.
Так они обычно здоровались друг с другом, и гордый вызов, звучавший в ее высоком, но приятном голосе, был очень забавен, мил и ребячлив.
Джима это восхищало.
В последний раз я слушал, как они обменивались этим знакомым приветствием, и сердце у меня похолодело.
Высокий нежный голос, забавно вызывающий; но замер он, казалось, слишком быстро, и шутливое приветствие прозвучало, как стон.
Это было ужасно.
– Где же Марлоу? – спросил Джим и, немного погодя, я услышал: – Спустился к реке, да?
Странно, что я его не встретил… Вы тут. Марлоу?
Я не ответил.
Я не хотел идти в дом… Не сейчас, во всяком случае.
Попросту я не мог.
Когда он звал меня, я пробирался к калитке, выходившей на недавно расчищенный участок.
Нет, я еще не мог их видеть.
Понурив голову, я быстро шел по протоптанной дорожке.
Здесь был некрутой подъем; несколько больших деревьев были срублены, кустарник срезан, трава выжжена.
Джим решил устроить тут кофейную плантацию.
Высокий холм, вздымая свою двойную вершину – черную, как уголь, в светло-желтом сиянии восходящей луны, – словно бросал свою тень на землю, приготовленную для этого эксперимента.
Джим задумал столько экспериментов; я восхищался его энергией, его предприимчивостью и ловкостью.
Но сейчас ничто не казалось мне менее реальным, чем его планы, его энергия и его энтузиазм. Подняв глаза, я увидел, как луна блеснула сквозь кусты на дне ущелья.
Словно гладкий диск, упав с неба на землю, скатился на дно этой пропасти и теперь отскакивал от земли, выпутываясь из переплетенных ветвей; голый искривленный сук какого-то дерева, растущего на склоне, черной трещиной прорезал лик луны.
Луна как будто из глубин пещеры посылала вдаль свои лучи, и в этом печальном свете пни срубленных деревьев казались очень темными; тяжелые тени падали к моим ногам, моя собственная тень двигалась по тропе, перерезанной тенью одинокой могилы, вечно увитой гирляндами цветов.
В затененном лунном свете цветы принимали формы, неведомые нашей памяти, и неопределенную окраску, словно это были особенные цветы, сорванные не руками человека, и росли они не в этом мире и предназначены были только для мертвых.
Их сильный аромат плавал в теплом воздухе, делая его густым и тяжелым, как дым фимиама.
Куски белого коралла светились вокруг темного холмика, как четки из побелевших черепов, и было так тихо, что, когда я остановился, смолкли как будто все звуки и весь мир застыл.
Была великая тишина, словно вся земля стала могилой, и сначала я стоял неподвижно, размышляя главным образом о живых, которые погребены в заброшенных уголках, вдали от человечества, и все же обречены делить трагические или нелепые его несчастия.
А может быть, и принимать участие в благородной его борьбе? Кто знает!
Человеческое сердце может вместить весь мир.
У него хватит храбрости нести ношу, – но где найти мужество сбросить ее?
Должно быть, я пришел в сентиментальное настроение; знаю одно: я стоял там так долго, что мною овладело чувство полного одиночества: все, что я недавно видел, слышал, – даже сама человеческая речь, – казалось, ушло из мира и продолжало жить только в моей памяти, словно я был последним человеком на земле.
Это была странная и меланхолическая иллюзия, возникшая полусознательно, как возникают все наши иллюзии, которые кажутся лишь видениями далекой, недостижимой истины, смутно различаемой.
То был действительно один из заброшенных, забытых, неведомых уголков земли, и я заглянул в темную его глубину. Я чувствовал: завтра, когда я навсегда его покину, он перестанет существовать, чтобы жить только в моей памяти, пока я сам не уйду в страну забвения.
Это чувство сохранилось у меня по сей день, быть может оно-то и побудило меня рассказать вам эту историю, попытаться передать вам живую ее реальность, ее истину, на миг открывшуюся в иллюзии.
Корнелиус ворвался в ночь.
Он вылез, словно червь, из высокой травы, разросшейся в низине.
Думаю, его дом гнил где-то поблизости, хотя я никогда его не видел, так как не ходил в ту сторону.
Корнелиус бежал мне навстречу по тропе; его ноги, обутые в грязные белые башмаки, мелькали по темной земле; он остановился и начал хныкать и извиваться; на нем был высокий цилиндр.
Его маленькая высохшая фигурка была облечена в совершенно поглотивший его костюм из черного сукна.
Этот костюм он надевал по праздникам и в дни церемоний, и я вспомнил, что то было четвертое воскресенье, проведенное мной в Патюзане.
Во время моего пребывания там я смутно подозревал, что он желает со мной побеседовать наедине – только бы удалось остаться нам с глазу на глаз.
С выжидающим видом он бродил поблизости, но робость мешала ему подойти, а кроме того, я, естественно, не желал иметь дело с таким нечистоплотным созданием.
И все-таки он добился бы своего, если бы не стремился улизнуть всякий раз, как на него посмотришь.
Он бежал от сурового взгляда Джима, бежал от меня, хотя я и старался смотреть на него равнодушно; даже угрюмый, надменный взгляд Тамб Итама обращал его в бегство.