– Я бы его спас, уважаемый сэр, я бы его спас за восемьдесят долларов, – уверял он притворным голосом, держась на шаг позади меня.
– Он сам себя спас, – сказал я, – и вас он простил.
Мне послышалось какое-то хихиканье, и я повернулся к нему; тотчас же он как будто приготовился пуститься наутек.
– Над чем вы смеетесь? – спросил я, останавливаясь.
– Не заблуждайтесь, уважаемый сэр! – взвизгнул он, видимо теряя всякий контроль над своими чувствами. – Он себя спас!
Он ничего не знает, уважаемый сэр, – решительно ничего!
Кто он такой?
Что ему здесь нужно, этому вору?
Что ему нужно?
Он пускает всем пыль в глаза. И вам, уважаемый сэр! Но мне он не может пустить пыль в глаза.
Он – большой дурак, уважаемый сэр!
Я презрительно засмеялся, повернулся на каблуках и пошел дальше.
Он подбежал ко мне и настойчиво зашептал:
– Он здесь все равно что малое дитя… все равно что малое дитя… малое дитя.
Конечно, я не обратил на него внимания, и, видя, что мешкать нельзя, – мы уже приближались к бамбуковой изгороди, блестевшей над черной землей расчищенного участка, – он приступил к делу.
Начал он с гнусного хныканья.
Великие его несчастья повлияли на его рассудок.
Он надеялся, что по доброте своей я забуду все, сказанное им, так как это вызвано было исключительно его волнением.
Он никакого значения этому не придавал; но уважаемый сэр не знает, каково быть разоренным, разбитым, растоптанным.
После этого вступления он приступил к вопросу, близко его касающемуся, но лепетал так бессвязно и трусливо, что я долго не мог понять, куда он гнет.
Он хотел, чтобы я замолвил за него словечко Джиму.
Как будто речь шла о каких-то деньгах.
Я разобрал слова, повторявшиеся несколько раз:
«Скромное обеспечение… приличный подарок».
Казалось, он требовал уплаты за что-то и даже с жаром прибавил, что жизнь немного стоит, если у человека отнимают последнее.
Конечно, я не проронил ни слова, однако уши затыкать не стал.
Суть дела – постепенно оно выяснялось – заключалась в том, что он, по его мнению, имел право на известную сумму в обмен за девушку.
Он ее воспитал.
Чужой ребенок.
Много трудов и хлопот… Теперь он старик… приличный подарок… Если бы уважаемый сэр замолвил словечко…
Я остановился и с любопытством посмотрел на него, а он, опасаясь, должно быть, как бы я не счел его вымогателем, поспешил пойти на уступки.
Он заявил, что, получив «подобающую сумму» немедленно, он берет на себя заботу о девушке «безвозмездно, когда джентльмену вздумается вернуться на родину».
Его маленькое желтое лицо, все сморщенное, словно его измяли, выражало беспокойную алчность.
Голос звучал вкрадчиво:
– Больше никаких затруднений… Опекун… сумма денег…
Я стоял и дивился.
Такого рода занятие было, видимо, его призванием.
Я обнаружил вдруг, что в его приниженной позе была своего рода уверенность, словно он всегда действовал наверняка.
Должно быть, он решил, что я бесстрастно обдумываю его предложение, и сладеньким голоском вкрадчиво заговорил:
– Всякий джентльмен вносит маленькое обеспечение, когда приходит время вернуться на родину.
Я захлопнул калитку.
– В данном случае, мистер Корнелиус, – сказал я, – это время никогда не придет.
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы это переварить.
– Как! – чуть не взвизгнул он.
– Да, – продолжал я, стоя по другую сторону калитки, – разве он вам этого не говорил?
Он никогда не вернется на родину.
– Ох, это уже слишком! – вскричал он.
Больше он меня не называл «уважаемым сэром».
С минуту он стоял неподвижно, а потом заговорил очень тихо и без малейшего смирения:
– Никогда не уедет… а!