Он… он пришел сюда черт знает откуда… пришел черт знает зачем… чтобы топтать меня, пока я не умру… топтать… – Он тихонько топнул обеими ногами. – Вот так… и никто не знает зачем… пока я не умру…
Голос его совсем угас; он закашлялся, близко подошел к изгороди, сказал конфиденциально, жалобным тоном, что не позволит себя топтать.
– Терпение… терпение! – пробормотал он, ударяя себя в грудь.
Я уже перестал над ним смеяться, но неожиданно он сам разразился диким, надтреснутым смехом.
– Ха-ха-ха!
Мы увидим!
Увидим!
Что?
Украсть у меня?
Все украсть!
Все!
Все!
Голова его опустилась на плечо, руки повисли.
Можно было подумать, что он страстно любил девушку, и жестокое похищение сломило его, разбило ему сердце.
Вдруг он поднял голову и выкрикнул грязное слово.
– Похожа на свою мать… похожа на свою лживую мать!
Точь-в-точь.
И лицом на нее похожа.
И лицом.
Чертовка!
Он прижал лоб к изгороди и в такой позе выкрикивал слабым голосом угрозы и гнусные ругательства на португальском языке, переходившие в жалобы и стоны; плечи его поднимались и опускались, словно у него началась рвота.
Зрелище было уродливое и отвратительное, и я поспешил отойти.
Он что-то крикнул мне вслед – думаю, какое-нибудь ругательство по адресу Джима, – но не очень громко, так как мы находились слишком близко от дома.
Я отчетливо расслышал только слова:
– Все равно что малое дитя… малое дитя…
35
Но на следующее утро за первым поворотом реки, заслонившим дома Патюзана, все это исчезло с поля моего зрения, исчезло со всеми своими красками, очертаниями и смыслом – как картина, созданная художником на холсте, к которой вы после долгого созерцания поворачиваетесь наконец спиной.
Но впечатление остается в памяти, недвижное, неувядающее, застывшее в оцепеневшем свете.
Тщеславие, страхи, ненависть, надежды – они хранятся в моей-памяти такими, как я их видел, – напряженные и словно навеки оцепеневшие.
Я повернулся спиной к картине и возвращался в мир, где развертываются события, меняются люди, мерцает свет, жизнь течет светлым потоком, – по грязи или по камням – неважно.
Я не собирался нырять туда; мне предстояло достаточно хлопот, чтобы удержать голову на поверхности.
Что же касается того, что я оставил позади, я не мог себе представить никаких перемен.
Огромный и величественный Дорамин и маленькая добродушная его жена, взирающие на раскинувшуюся перед ними страну и втайне лелеющие свои честолюбивые родительские мечты; Тунку Алланг, сморщенный и недоумевающий; Даин Уорис, умный и храбрый, с его твердым взглядом, иронической любезностью и верой в Джима; девушка, поглощенная своей пугливой, подозрительной любовью; Тамб Итам, угрюмый и преданный; Корнелиус, при лунном свете прижимающийся лбом к изгороди, – в них я уверен.
Они существуют как бы по мановению волшебного жезла.
Но тот, вокруг которого все они группируются, – он один поистине живет, и в нем я не уверен.
Никакой жезл волшебника не может сделать его неподвижным.
Он – один из нас.
Джим, как я вам говорил, сопровождал меня в начале моего путешествия обратно в мир, от которого он отрекся. Иногда казалось, что наш путь врезается в самое сердце нетронутой глуши.
Пустынные пространства сверкали под высоко стоящим солнцем; между высокими стенами леса жара дремала на лоне вод, и лодка, быстро, увлекаемая течением, разбивала воздух, который опускался, густой и теплый, под сень листвы.
Тень близкой разлуки уже разделила нас, и мы говорили с усилием, словно посылая тихие слова через широкую и все увеличивающуюся пропасть.
Лодка летела вперед; сидя бок о бок, мы изнемогали от перегретого стоячего воздуха; запах грязи, болота, первобытный запах плодородной земли, как будто колол наши лица; и вдруг за поворотом, точно чья-то могучая рука подняла тяжелый занавес, распахнула великие врата.
Даже свет, казалось, затрепетал, небо над нашими головами расширилось, далекий шепот коснулся нашего слуха; свежесть окутала нас, свежий воздух наполнил наши легкие, ускорил бег нашей крови, наших мыслей, наших сожалений. Далеко впереди леса растаяли у синего края моря.
Я глубоко дышал, я упивался простором открытого горизонта, воздухом, в котором дрожали отголоски жизни, энергии неумолимого моря.
Это небо и это море были для меня открыты.
Девушка была права – то был знак, зов, на который я отзывался всеми фибрами своего существа.
Я позволил своим глазам блуждать в пространстве, как человек, освобожденный от уз, который распрямляет сведенные члены, бегает, скачет, отвечая на вдохновляющий зов свободы.
– Какая красота! – воскликнул я и тогда только посмотрел на грешника, сидевшего подле меня.
Голова его была опущена на грудь. Он сказал:
«Да» – не поднимая глаз, словно боялся, что на чистом небе начертан упрек его романтической совести.
Помню мельчайшие детали этого дня.