Мы причалили к белому берегу.
Позади поднимался низкий утес, поросший на вершине лесом, задрапированный до самого подножия ползучими растениями.
Перед нами морская гладь – тихая и напряженно-синяя – тянулась, слегка поднимаясь, до самого горизонта, словно очерченного линией на уровне наших глаз.
Сверкающая рябь легко неслась по темной поверхности, быстрая, как перья, гонимые ветерком.
Цепь островов, массивных, бугристых, лежала перед широким устьем на полосе бледной, зеркальной воды, в точности отражающей контуры берега.
Высоко в бесцветном солнечном сиянии одинокая птица, вся черная, парила, поднимаясь и опускаясь, все над одним и тем же местом и слабо взмахивала крыльями.
Ветхие, закопченные, легкие шалаши из циновок возвышались на погнувшихся высоких черных сваях над собственным своим перевернутым отражением.
Крохотное черное каноэ отчалило от них; в нем сидели два крохотных черных человечка, изо всех сил ударявших веслами по бледной воде; и каноэ как будто скользило с трудом по поверхности зеркала.
Эта кучка жалких шалашей была рыбачьей деревушкой, находившейся под особым покровительством белого Лорда, а в каноэ сидели старшина и его зять.
Они высадились и зашагали навстречу нам по белому песку, худые, темно-коричневые, словно прокопченные в дыму, с серыми пятнами на обнаженных плечах и груди.
Головы их были обернуты в грязные, но старательно сложенные платки. Старик тотчас же стал многословно излагать жалобу, размахивая тощей рукой и доверчиво поднимая на Джима свои старые подслеповатые глаза.
Народ раджи не оставляет их в покое; вышли недоразумения из-за черепашьих яиц, которые жители здешней деревушки собирали на островках – и, опираясь на весло, он указал коричневой костлявой рукой на море.
Джим слушал, не поднимая глаз, и, наконец, мягко приказал ему подождать.
Он выслушает его немного позже.
Они послушно отошли в сторону и присели на корточки, положив перед собой на песок весла; терпеливо следили они за нашими движениями. Широко раскинулось необъятное море; тихий берег тянулся на север и на юг, за пределы моего кругозора, и мы четверо казались карликами на полоске блестящего песка.
– Беда в том, – угрюмо заметил Джим, – что в течение многих поколений рыбаки этой деревушки считались как бы рабами раджи… Старый плут никак не может понять, что…
Он приостановился.
– Что вы все это изменили, – подсказал я.
– Да. Я все это изменил, – пробормотал он мрачно.
– Вы использовали представившийся вам благоприятный случай, – продолжал я.
– Использовал? – отозвался он. – Пожалуй.
Думаю, что так.
Да.
Я снова обрел уверенность в себе… доброе имя… и все же иногда мне хочется… Нет!
Я буду держаться за то, что у меня есть.
На большее надеяться нечего.
Он махнул рукой в сторону моря.
– Не там, во всяком случае.
Он топнул ногой по песку.
– Вот моя граница, ибо на меньшее я не согласен.
Мы продолжали шагать по берегу.
– Да, я все это изменил, – сказал он, искоса взглянув на двух терпеливых рыбаков. – Но вы только попробуйте себе представить, что бы случилось, если бы я ушел.
Можете вы понять!
Сущий ад!
Нет!
Завтра я пойду к этому старому дураку Тунку Аллангу и рискну отведать его кофе. Подниму шум из-за этих проклятых черепашьих яиц.
Нет, я не могу сказать – довольно.
Я должен идти – идти, преследуя свою цель, чувствуя, что ничто не может меня коснуться.
Я должен цепляться за их веру в меня, чтобы чувствовать себя в безопасности и… и…
Он нащупывал нужное слово, – казалось, искал его на глади моря. – …и сохранить связь с теми…
Он вдруг понизил голос до шепота. – …с теми, кого я, быть может, никогда больше не увижу.
С вами, например.
Я был глубоко пристыжен его словами.
– Умоляю вас, – сказал я, – не возводите меня на пьедестал, дорогой мой; подумайте-ка о себе.
Я чувствовал благодарность, любовь к этому изгнаннику, который выделил меня, сохранил мне место в рядах толпы.
В конце концов мало чем я мог похвалиться.
Я отвернул от него разгоревшееся лицо; под низким солнцем, потемневшим и малиновым, пылающим, как уголь, выхваченный из костра, раскинулось необъятное море, замершее в ожидании, когда его коснется огненный шар.
Дважды он пытался заговорить, но умолкал; наконец, словно найдя формулу, спокойно сказал: – Я останусь верным.
Останусь верным, – повторил он, не глядя на меня. Глаза его блуждали по глади моря, которое из синего стало мрачно пурпурным в огнях заката.
Да, он был романтик, романтик… Я вспомнил слова Штейна: