Он вздохнул и сел к столу.
Сначала он увидел три отдельных рукописи: толстую пачку листов, мелко исписанных и сколотых вместе; квадратный сероватый лист бумаги, на котором было написано несколько слов незнакомым ему почерком, и пояснительное письмо от Марлоу.
Из этого последнего письма выпало другое, пожелтевшее от времени и потертое на сгибах.
Он поднял его и, отложив в сторону, обратился к посланию Марлоу. Быстро пробежал первые строчки, потом, сделав над собой усилие, стал читать спокойно – как человек, медленными шагами настороженно приближающийся к мелькнувшей вдали неоткрытой стране.
«…Не думаю, чтобы вы забыли, – читал он. – Вы один проявили интерес к нему, – интерес, переживший мой рассказ, хотя я помню хорошо, вы не хотели согласиться с тем, что он подчинил себе судьбу.
Вы предсказывали катастрофу: скуку и отвращение к обретенной славе, к возложенным на себя обязанностям, к любви, вызванной жалостью и молодостью.
Вы сказали, что хорошо знаете «такого рода вещи» – призрачное удовлетворение, какое они дают, неизбежное разочарование.
Вы сказали также, – напоминаю вам, – что «отдать свою жизнь им (под «они» подразумевалось все человечество с кожей коричневой, желтой или черной) – все равно что продать душу зверю».
Вы допускали, что «такого рода вещи» выносимы и длятся лишь в том случае, если основаны на твердой вере в истину наших расовых идей, во имя которых установлен порядок и мораль этического прогресса.
«Нам нужна эта опора, – сказали вы. – Нам нужна вера в необходимость и справедливость этих идей, чтобы с достоинством и сознательно принести в жертву свою жизнь.
Без этого жертва является лишь забвением, а путь к жертве не легче, чем путь к гибели».
Иными словами, вы утверждали, что мы должны сражаться в рядах, иначе жизнь наша в счет не идет.
Возможно!
Кому и знать, как не вам, – говорю это без всякого лукавства, – вам, который заглянул один в заброшенные уголки и сумел выбраться оттуда, не опалив своих крыльев.
Но суть та, что Джиму не было дела до всего человечества, он имел дело лишь с самим собой, и вопрос заключается в том, что не пришел ли он наконец к вере более могущественной, чем законы порядка и прогресса.
Я ничего не утверждаю.
Быть может, свое мнение выскажете вы – после того, как прочтете.
В конце концов есть много правды в простом выражении «в тени облака».
Невозможно разглядеть Джима отчетливо – в особенности потому, что глазами других приходится нам смотреть на него в последний раз.
Я, нимало не колеблясь, сообщаю вам все, что мне известно о том последнем эпизоде, который, как он обычно говорил, «приключился с ним».
Недоумеваешь, был ли это благоприятный случай, то последнее испытание, какого он, казалось, всегда ждал, чтобы затем послать весть о себе непогрешимому миру.
Вы помните, когда я расставался с ним в последний раз, он спросил, скоро ли я поеду на родину, и вдруг крикнул мне вслед:
– Скажите им…
Я ждал – признаюсь, заинтересованный и обнадеженный – и услышал только:
– Нет. Ничего!
Итак, это было все – и больше ничего не будет, – не будет вести, кроме той, какую каждый из нас может перевести с языка фактов, часто гораздо более загадочных, чем самая сложная расстановка слов.
Правда, он сделал еще одну попытку высказаться, но и она была обречена на неудачу, как вы сами убедитесь, если взглянете на сероватый листок, вложенный в этот пакет.
Он попытался писать, – видите этот банальный почерк?
И заголовок:
«Форт Патюзан»?
Полагаю, он выполнил свое намерение превратить дом в защищенное убежище.
Это был великолепный план: глубокая канава, земляной вал, обнесенный частоколом, а по углам пушки на платформах, защищающие каждую из сторон четырехугольника.
Дорамин согласился дать ему пушки; итак, все сторонники его партии знали, что есть надежное место, на которое может рассчитывать верный партизан в случае внезапной опасности.
Все это говорит о разумной предусмотрительности, о его вере в будущее.
Те, кого он называл «мой народ», – освобожденные пленники шерифа, – должны были поселиться в Патюзане, образовав отдельный округ; предполагалось, что хижины их и участки раскинутся у стен крепости.
А в крепости он будет полным хозяином
«Форт Патюзан».
Нет числа, как видите.
Какое значение имеют число и день?
И невозможно угадать, к кому он обращался, когда взялся за перо, – к Штейну… ко мне… ко всему миру… или то был лишь бесцельный испуганный крик одинокого человека, столкнувшегося со своей судьбой.
«Случилась ужасная вещь», – написал он перед тем, как в первый раз бросить перо; посмотрите на чернильное пятно, напоминающее наконечник стрелы, под этими словами.
Немного погодя он снова попытался писать и нацарапал тяжелой, словно свинцом налитой рукой следующую фразу:
«Я должен теперь немедленно…» Тут снова брызнули чернила, и он отказался от дальнейших попыток.
Больше нет ничего. Он увидел широкую пропасть, которую нельзя покрыть ни взглядом, ни голосом.
Я могу это понять.
Он был ошеломлен необъяснимым, ошеломлен своей собственной личностью – даром той судьбы, которую он всеми силами пытался себе подчинить.
Я посылаю вам еще одно старое письмо – очень старое письмо.
Оно заботливо хранилось в его шкатулке.
Письмо от его отца; по дате можно судить о том, что оно было получено за несколько дней до того, как он поступил на «Патну».
Должно быть, это было последнее письмо с родины.