Он хранил его все эти годы.
Славный старик любил своего сына-моряка.
Я мельком просмотрел письмо.
Оно дышит любовью.
Он говорит своему «дорогому Джеймсу», что последнее длинное письмо от него было очень «честное и занимательное».
Он не хотел бы, чтобы Джим «судил людей сурово и необдуманно».
Четыре страницы письма заполнены мягкими нравоучениями и семейными новостями.
Том «получил назначение».
У мужа Кэрри были «денежные затруднения».
Старик писал все в том же духе, доверяя провидению и установленному порядку вселенной, но живо реагируя на маленькие опасности и маленькие милости.
Едва ли не видишь его, седовласого и невозмутимого, в его мирном убежище, в старом и уютном кабинете, украшенном книгами, где он в течение сорока лет, снова и снова, добросовестно возвращался к своим меленьким мыслям о вере и добродетели, о линии поведения благопристойной смерти, где он написал столько проповедей и где сейчас беседует со своим мальчиком, странствующим в другом конце света.
Но какое значение имеет расстояние?
Добродетель – одна во всем мире, и есть только одна вера и одна благопристойная смерть.
Его дорогой Джеймс, выражает он надежду, «никогда не забудет, что тот, кто однажды поддастся искушению, рискует развратиться и навеки погибнуть.
Поэтому, каковы бы ни были твои мотивы, никогда не следует делать того, что считаешь нечестным».
Далее он сообщает о любимой собаке; а пони, «на котором вы, мальчики, катались», ослеп от старости и пришлось его пристрелить.
Старик призывает благословение божие; мать и сестры шлют свою любовь…
Да, в самом деле, немного сказано в этом пожелтевшем, затрепанном письме, спустя столько лет выпавшем из его рук.
Это письмо осталось без ответа, – но кто знает, о чем он говорил с мирными бесцветными образами мужчин и женщин, населяющими спокойный уголок земли, где, как в могиле, нет ни опасности, ни распрей, а воздух пропитан высокой нравственностью.
Удивительно, что он пришел оттуда, – он, с которым «столько приключалось вещей».
С ними никогда ничего не приключалось; их никогда не застигнут врасплох, и не придется им померяться с судьбой.
Все они здесь – встают передо мной, вызванные кроткой болтовней отца – все эти братья и сестры – его по плоти и крови – смотрят на меня ясными наивными глазами, и я словно вижу Джима: он вернулся наконец – не крохотное белое пятнышко в самом сердце великой тайны, но стоя во весь рост среди безмятежных образов, с видом суровым и романтическим, всегда безмолвный, мрачный – в тени облака.
Рассказ о последних событиях вы найдете на этих нескольких страницах, вложенных в пакет.
Вы должны согласиться, что их романтичность превосходит самые безумные мечты его отрочества, и, однако, на мой взгляд, есть в них какая-то глубокая и устрашающая логика, словно одно лишь наше воображение может раскрыть перед нами власть ошеломляющей судьбы.
Неосторожные наши мысли падают на наши головы; кто играет с мечом – от меча погибнет.
Это изумительное приключение, – а изумительнее всего то, что оно правдиво, – является как бы неизбежным следствием.
Нечто в таком роде должно было произойти.
Вы повторяете это себе, не переставая удивляться, каким образом такое приключение в наш век могло случиться.
Но оно случилось, и логичность его оспаривать не приходится.
Я излагаю здесь события так, словно был сам свидетелем.
Сведения мои были отрывочны, но я склеил отдельные куски – а их было достаточно, чтобы получилась ясная картина.
Интересно, как бы он сам это рассказал!
Он столько поведал мне, что иной раз кажется, будто он вот-вот войдет и, по-своему, расскажет эту историю своим беззаботным, но выразительным голосом, по обыкновению быстро и недоуменно, чуточку досадливо, чуточку обиженно, изредка вставляя слово или фразу, которые дают возможность заглянуть в самое его сердце, нимало, однако, не помогая ориентироваться.
Трудно поверить, что он никогда больше не придет.
Я никогда больше не услышу его голоса, не увижу его молодого, розового с загаром лица, с белой полоской на лбу, и юных глаз, которые темнели от возбуждения и казались глубокими, бездонно-синими.
37
Все это начинается с замечательного подвига человека по фамилии Браун, который ловко украл испанскую шхуну в маленьком заливе близ Замбоанга.
Пока я не наткнулся на этого парня, сведения мои были неполны, но самым неожиданным образом я нашел его за несколько часов до того, как он испустил свой высокомерный дух.
К счастью, он хотел и в силах был говорить между приступами астмы, и его исхудавшее тело корчилось от злобной радости при одном воспоминании о Джиме.
Его приводила в восторг мысль, что он «расплатился в конце концов с этим гордецом».
Он упивался своим поступком.
Я должен был, если хотел узнать подробности, выносить блеск его ввалившихся жестоких глаз, окруженных морщинками. Итак, я это выносил, размышляя о том, сколь родственны некоторые виды зла безумию, рожденному великим эгоизмом, подстрекаемому сопротивлением, раздирающему душу и дающему телу обманчивую силу.
Здесь раскрывается также и удивительная хитрость Корнелиуса, который, руководствуясь своей низкой и напряженной ненавистью, сыграл роль искусного вдохновителя, направившего мщение по верному пути.
– Я сразу мог сказать, как только на него посмотрел, что это за болван, – задыхаясь, говорил умирающий Браун. – И это мужчина!
Жалкий обманщик!
Словно он не мог прямо сказать:
«Руки прочь от моей добычи!»
Вот как поступил бы мужчина!
Черт бы побрал его душу!
Я был в его руках, но у него не хватило перцу меня прикончить.