Скажите ей, чтобы она его простила.
Это ужасно.
– Несомненно, – сказал я, раздраженный тем, что должен бродить в потемках, – но вы-то ему простили?
Он как-то странно посмотрел на меня.
– Сейчас услышите, – ответил он и, раскрыв дверь, буквально втолкнул меня в комнату.
Вы знаете большой дом Штейна и две огромные приемные – нежилые и непригодные для жилья, чистые, уединенные, полные блестящих вещей, на которых, казалось, никогда не останавливался взгляд человека?
В самые жаркие дни там прохладно, и вы входите туда, словно в подземную пещеру.
Я прошел через первую приемную, а во второй увидел девушку, сидевшую за большим столом красного дерева, голову она опустила на стол, а лицо закрыла руками.
Навощенный пол, будто полоса льда, тускло ее отражал.
Тростниковые жалюзи были спущены, и сумеречный свет в комнате казался зеленоватым от листвы деревьев снаружи; сильный ветер налетал порывами, колебля длинные драпри у окон и дверей.
Ее белая фигура была словно вылеплена из снега, свисающие подвески большой люстры позвякивали над ее головой, как блестящие льдинки.
Она подняла голову и следила за моим приближением.
Меня знобило, словно эти большие комнаты были холодным приютом отчаяния.
Она сразу меня узнала; как только я подошел к ней, она спокойно сказала:
– Он меня оставил. Вы всегда нас оставляете – во имя своих целей.
Лицо ее осунулось; казалось, вся сила жизни сосредоточилась в каком-то недоступном уголке ее сердца.
– Умереть с ним было бы легко, – продолжала она и сделала усталый жест, словно отстраняя непонятное. – Он не захотел!
Как будто спустилась на него слепота… а ведь это я с ним говорила, я перед ним стояла, на меня он все время смотрел!
Ах, вы жестоки, вероломны, нет у вас чести, нет состраданья!
Что делает вас такими злыми?
Или, быть может, вы все безумны?
Я взял ее руку, не ответившую на пожатие; а когда я ее выпустил, рука беспомощно повисла.
Это равнодушие, более жуткое, чем слезы, крики и упреки, казалось, бросало вызов времени и утешению.
Вы чувствовали: что бы вы ни сказали, ваши слова не коснутся немой и тихой скорби.
Штейн сказал:
«Вы услышите» – и я услышал.
С изумлением, с ужасом прислушивался я к ее монотонному, усталому голосу.
Она не могла схватить подлинный смысл того, что говорила, ее злоба исполнила меня жалости к ней… и к нему.
Я стоял, словно пригвожденный к полу, когда она замолчала.
Опираясь на руку, она смотрела прямо перед собой тяжелым взглядом; врывался ветер, подвески люстры по-прежнему звенели в зеленоватом полумраке.
Она шептала как будто самой себе:
– А ведь он смотрел на меня!
Он мог видеть мое лицо, слышать мой голос, слышать мою скорбь!
Когда я, бывало, сидела у его ног, прижавшись щекой к его колену, а его рука лежала на моей голове – жестокость и безумие уже были в нем, дожидаясь дня.
День настал! Солнце еще не зашло, а он уже мог меня не видеть, – стал слеп, и глух, и безжалостен, как все вы.
Он не дождется моих слез.
Никогда, никогда!
Ни одной слезинки я не хочу.
Он ушел от меня, словно для него я была хуже, чем смерть.
Он бежал, словно его гнало какое-то проклятие, услышанное во сне…
Ее остановившиеся глаза, казалось, искали образ человека, которого сила мечты вырвала из ее объятий.
Она не ответила на мой молчаливый поклон.
Я рад был уйти.
В тот же день я еще раз ее увидел.
Расставшись с ней, я пошел разыскивать Штейна, которого в доме не оказалось; преследуемый унылыми мыслями, я вышел в сад – знаменитые сады Штейна, где вы можете найти любое растение и дерево тропических низин.
Я пошел по течению ручья и долго сидел на скамье в тени, близ красивого пруда, где какие-то водяные птицы с подрезанными крыльями шумно ныряли и плескались.
Ветви деревьев казуарина за моей спиной слегка покачивались, напоминая мне шум сосен на родине.
Этот грустный и тревожный звук был подходящим аккомпанементом к моим размышлениям.
Она сказала, что его увела от нее мечта, – и нечего было ей ответить: казалось, нет прощения такой провинности.
И, однако, разве само человечество не повинуется слепо мечте о своем величии и могуществе, – мечте, которая гонит его на темные тропы великой жестокости и великой преданности?