А что есть в конце концов погоня за истиной?
Когда я встал, чтобы идти назад к дому, я заметил в просвете между деревьями темное пальто Штейна и очень скоро за поворотом тропинки наткнулся на него, гуляющего с девушкой.
Ее маленькая ручка легко покоилась на его руке. На нем была широкополая панама; он склонился над девушкой, седовласый, с отеческим видом, с сочувственным и рыцарским почтением.
Я отошел в сторону, но они остановились передо мной.
Он смотрел в землю; девушка, стройная и легкая, глядела куда-то мимо меня черными, ясными, остановившимися глазами.
– Schrecklich, – прошептал он. – Ужасно!
Ужасно!
Что тут можно поделать?
Казалось, он взывал ко мне, но еще сильнее взывали ко мне ее молодость, долгие дни, ждавшие ее впереди; и вдруг, сознавая, что ничего сказать нельзя, я ради нее произнес речь в защиту его.
– Вы должны его простить, – закончил я, и мой голос показался мне придушенным, затерянным в безответном глухом пространстве.
– Все мы нуждаемся в прощении, – добавил я через секунду.
– Что я сделала? – спросила она почти беззвучно.
– Вы всегда ему не доверяли, – сказал я.
– Он был такой же, как и другие, – медленно проговорила она.
– Нет, не такой, – возразил я; но она продолжала ровным бесчувственным голосом:
– Он был лжив.
И вдруг вмешался Штейн:
– Нет, нет, нет!
Бедное мое дитя…
Он погладил ее руку, пассивно лежавшую на его рукаве.
– Нет, нет!
Не лжив!
Честен!
Честен!
Честен!
Он старался заглянуть в ее окаменевшее лицо.
– Вы не понимаете… Ах, почему вы не понимаете?..
Ужасно! – сказал он мне. – Когда-нибудь она поймет.
– Вы ей объясните? – спросил я, в упор на него глядя.
Они пошли дальше.
Я следил за ними.
Подол ее платья волочился по тропинке, черные волосы были распущены.
Она шла прямая и легкая подле высокого, медленно шагавшего старика; длинное бесформенное пальто Штейна прямыми складками спускалось с его сутулых плеч к ногам.
Они скрылись из виду за той рощей (быть может, вы помните), где растут шестнадцать разновидностей бамбука, в которых разбираются знатоки.
А я был зачарован безукоризненным изяществом и красотой этой певучей рощи, увенчанной остроконечными листьями и перистыми кронами; меня приводила в восторг эта легкость и мощь, напоминающие голос безмятежной торжествующей жизни.
Помню, я долго смотрел на нее и медлил уйти, как человек, прислушивающийся к успокоительному шепоту.
Небо было жемчужно-серое.
То был один из тех пасмурных дней, таких редких на тропиках, когда надвигаются воспоминания об иных берегах, иных лицах.
В тот же день я вернулся в город, захватив с собой Тамб Итама и другого малайца, на мореходном судне которого они в недоумении и страхе бежали от мрачной катастрофы.
Потрясение как будто коренным образом их изменило.
Ее страсть оно обратило в камень, а угрюмого, молчаливого Тамб Итама сделало чуть ли не болтливым.
Угрюмость его сменилась недоуменным смирением, словно он видел, как в минуту опасности могущественный амулет оказался бессильным.
Торговец буги, робкий, нерешительный, очень толково изложил то немногое, что знал.
Оба были, видимо, подавлены чувством глубокого удивления перед неисповедимой тайной.
Этими словами и подписью Марлоу кончалось письмо.
Тот, кому посчастливилось прочесть письмо, прибавил света в лампе и, одинокий над волнистыми крышами города, словно смотритель маяка над морем, обратился к страницам рассказа.
38
«Начало, как я вам уже сказал, было положено человеком по фамилии Браун, – гласила первая строка повествования Марлоу. – Вы избороздили Тихий океан и должны были о нем слышать.
Он был показательным типом негодяя на австралийском побережье – не потому, что часто там являлся, но потому, что всегда фигурировал в рассказах о мошенничествах, – в рассказах, какими угощают приехавших с родины, а самой безобидной истории из тех, которые о нем рассказывали от мыса Йорк до бухты Эден, более чем достаточно, чтобы повесить его, если изложить историю в надлежащем месте.
Рассказчики никогда не забывали довести до вашего сведения, что есть данные предполагать, будто он сын баронета.