Они видели почтовые пароходы, совершавшие свои обычные рейсы, они проходили мимо судов с заржавленными железными боками, лежавших на якоре в мелководье, ожидая перемены погоды или прилива. Английская канонерка, белая и нарядная, с двумя стройными мачтами, пересекла им однажды путь; в другой раз голландский корвет, с тяжелыми мачтами, появился за кормой, медленно пробираясь в тумане.
Незамеченные или не удостоившиеся внимания, они ускользнули – усталая банда тощих изгнанников, обезумевших от голода и преследуемых страхом.
Браун думал пробраться к Мадагаскару, где надеялся – и не без основания – продать шхуну в Таматаве, не нарываясь на вопросы, или, быть может, получить на нее фальшивые документы.
Но раньше чем пускаться в долгое плавание через Индийский океан, нужно было раздобыть пищу и воду.
Возможно, что он слыхал о Патюзане, или же случайно увидел это слово, написанное маленькими буквами на карте; должно быть, он разыскал название большой деревни в верховьях реки в туземном государстве, – деревни совершенно беззащитной, лежащей далеко от морских путей и подводных кабелей.
Такие вещи он, преследуя свои выгоды, проделывал и раньше, но теперь это было абсолютно необходимо, вопрос жизни и смерти – или, вернее, свободы.
Свободы!
Он был убежден, что раздобудет провизию – мясо, рис, сладкий картофель.
Отощавшая банда предвкушала пир.
Быть может, удастся нагрузить шхуну местными продуктами и – кто знает? – раздобыть звонкой монеты!
Можно нажать на кое-кого из вождей и деревенских старшин.
Он говорил мне, что скорее готов был поджаривать им пятки, чем получить отказ.
Я ему верю.
Его люди тоже ему верили.
Они не ликовали громко, ибо были молчаливой бандой, но как стая волков быстро приготовились к делу.
Погода ему благоприятствовала.
Несколько дней штиля привели бы к страшным сценам на борту шхуны, но благодаря береговым и морским бризам Браун меньше чем через неделю миновал пролив Сунда и бросил якорь у устья Бату-Кринг, на расстоянии пистолетного выстрела от рыбачьей деревушки.
Четырнадцать человек уселись в баркас (баркас был большой, так как им пользовались для перевозки груза) и отправились вверх по течению реки, а двое остались охранять шхуну, причем пищи у них было достаточно, чтобы не умереть с голоду в течение десяти дней.
Прилив и ветер помогли им, и однажды после полудня большая белая шлюпка под рваным парусом, подгоняемая морским бризом, подошла к Патюзану; четырнадцать отъявленных негодяев жадно смотрели вперед, держа пальцы на спуске дешевых ружей.
Браун рассчитывал, что его прибытие вызовет ужас и изумление.
Они подплыли как раз в то время, когда кончился прилив. За частоколом раджи не заметно было никаких признаков жизни; первые дома по обоим берегам реки казались покинутыми.
Выше виднелись несколько каноэ, шедшие полным ходом.
Браун был удивлен, увидев такой большой поселок.
Царило глубокое молчание.
Ветер стих; команда вытащила два весла и повела шлюпку к верховьям, предполагая высадиться в центре города, раньше чем жителям придет в голову оказать сопротивление.
Но, по-видимому, старшина рыбачьей деревушки у реки Бату-Кринг ухитрился своевременно послать предостережение.
Когда шлюпка поравнялась с мечетью (построенной Дорамином; здание с коньками и разными украшениями из коралла), на площади толпился народ.
Поднялся крик, и вверх по реке понесся звон гонгов.
Где-то наверху выстрелили из двух маленьких медных шестифунтовых пушек, и ядро упало в воду, подняв сноп брызг, засверкавших в лучах солнца.
Орущая толпа перед мечетью начала стрелять залпами; пули летели перпендикулярно течению реки. Баркас обстреливали с обоих берегов, и люди Брауна отвечали беглым огнем наобум.
Весла были подняты.
На этой реке отлив при половодье наступает очень быстро, и шлюпка, находившаяся посреди реки, почти скрытая в дыму, пошла задним ходом.
На обоих берегах дым сгустился и ровной полосой тянулся ниже крыш, словно длинное облако, перерезающее склон горы.
Воинственные крики, вибрирующий звон гонгов, глухая дробь барабанов, яростные вопли, треск выстрелов сливались в оглушительный шум; Браун был ошеломлен, но твердой рукой держался за румпель; им овладело бешенство и ненависть к этим людям, которые осмелились защищаться.
Двое из его команды были ранены, и он увидел, что отступление отрезано несколькими лодками, отчалившими от частокола Тунку Алланга и остановившимися ниже на реке.
Он насчитал шесть лодок, переполненных людьми.
Окруженный со всех сторон, он заметил вход в узкую речонку – ту самую, куда прыгнул Джим во время отлива.
Сейчас вода стояла высоко.
Введя туда шлюпку, он и его люди высадились и расположились на маленьком холме, на расстоянии девятисот ярдов от укрепления; теперь они возвышались над крепостью.
Склоны холма были голые, но на вершине росло несколько деревьев.
Они их срубили для бруствера и до наступления темноты укрепились на этой позиции: тем временем лодки раджи, соблюдая странным образом нейтралитет, оставались на реке.
После захода солнца запылали костры из валежника на берегу реки и между двойным рядом домов на суше, освещая черный рельеф крыш, группы стройных пальм, густые рощи фруктовых деревьев.
Браун приказал поджечь траву вокруг своего лагеря; низкое кольцо из огненных язычков под медленно поднимающимся дымом быстро сбежало вниз по склонам холма; кое-где с громким, злобным треском загорались сухие кусты.
Ружейным огнем удалось зажечь траву, но огонь угас у опушки леса и вдоль болотистого берега речонки.
Полоска джунглей в сыром овраге между холмом и частоколом раджи приостановила с этой стороны огонь; с громким треском лопались стволы бамбука.
Небо было темное, бархатистое, усеянное звездами.
Над почерневшей землей поднимались короткие ползучие завитки дыма; потом налетел ветер и развеял дым.
Браун думал, что атака начнется, как только прилив даст возможность войти в речонку военным каноэ, отрезавшим ему отступление.
Во всяком случае, он был уверен, что попытаются увести его баркас, который лежал у подножия холма, – темная, высокая масса на слабо отсвечивающей, мокрой грязевой гряде.
Но лодки на реке ничего не предпринимали.