Даин Уорис в присутствии отца не высказывал своего мнения, хотя девушка от имени Джима умоляла его говорить.
Она предлагала ему людей Джима, – так сильно хотелось ей немедленно прогнать пришельцев.
Бросив взгляд на Дорамина, сын только покачал головой.
Наконец совещание закончилось. Было решено поместить в ближайшем к речонке доме вооруженных людей, чтобы иметь возможность обстреливать баркас неприятеля.
Баркас не уводить открыто; грабители на холме попробуют им воспользоваться, и тогда удастся большинство их пристрелить.
Чтобы отрезать отступление тем, кому посчастливится бежать, и доступ новым пришельцам, Дорамин приказал Даину Уорису взять вооруженный отряд буги, спуститься вниз по реке и на расстоянии десяти миль от Патюзана раскинуть лагерь на берегу и преградить реку при помощи каноэ.
Я ни на секунду не допускаю мысли, что Дорамин боялся прибытия новых сил.
Я считаю, что он руководствовался исключительно желанием не подвергать сына опасности.
Чтобы не допустить вторжения в город, решено было на рассвете приняться за постройку укрепления в конце улицы на левом берегу.
Старый накхода объявил о своем намерении распоряжаться там лично.
Под наблюдением девушки немедленно приступили к раздаче пороха, пуль и пистонов.
Несколько человек были посланы в разные стороны за Джимом, точное местопребывание которого было неизвестно.
Они отправились в путь на рассвете, но еще раньше Кассим ухитрился начать переговоры с осажденным Брауном.
Этот искусный дипломат и поверенный раджи, покинув форт, чтобы вернуться к своему господину, взял к себе в лодку Корнелиуса, который молча шнырял в толпе, запрудившей двор.
У Кассима был свой собственный план, и Корнелиус был ему нужен как переводчик.
И вот, под утро, Браун, размышлявший об отчаянном своем положении, услышал голос, доносившийся из болотистого, поросшего кустарником оврага, – голос дружелюбный, дрожащий, напряженный, просивший, по-английски, позволения взобраться на холм, чтобы передать очень важное поручение, при условии, если ему будет гарантирована полная безопасность.
Браун был вне себя от радости: если с ним разговаривают, значит, он не загнанный зверь.
Этот дружеский голос сразу рассеял страшное напряжение и настороженность, когда он, словно слепой, не знал, – с какой стороны ждать смертельного удара.
Он сделал вид, будто не желает никаких переговоров.
Голос объявил, что с Брауном говорит «белый человек. Бедный разорившийся старик, который живет здесь много лет».
Туман, сырой и холодный, стлался по склонам холма. После недолгих переговоров Браун крикнул:
– Ну, лезьте сюда, но помните – один!
В действительности же, как сказал он мне, корчась от бешенства при воспоминании о своем бессилии, – это никакого значения не имело.
На расстоянии нескольких шагов они ничего не могли разглядеть, и никакое предательство не могло ухудшить их положение.
Мало-помалу начала вырисовываться фигура Корнелиуса; он был в своем будничном костюме – в рваной грязной рубахе и штанах, босой, в пробковом шлеме с поломанными полями. Поднимаясь к укрепленной позиции, он нерешительно останавливался и прислушивался.
– Идите!
Вы в безопасности, – крикнул Браун, а люди его таращили глаза.
Все их надежды внезапно сосредоточились на этом потрепанном жалком человеке, который, в глубоком молчании, неуклюже перелез через ствол поваленного дерева и, дрожа, с кислой недоверчивой физиономией, разглядывал кучку бородатых, встревоженных, измученных бессонницей головорезов.
Получасовая конфиденциальная беседа с Корнелиусом раскрыла Брауну глаза на положение дел в Патюзане.
Он тотчас же насторожился.
Открывались перспективы – великие перспективы; но раньше чем обсуждать предложения Корнелиуса, он потребовал, чтобы на холм были доставлены, в виде гарантии, съестные припасы.
Корнелиус удалился, медленно спустившись по склону, обращенному ко дворцу раджи, а немного погодя несколько слуг Тунку Алланга явились со скудными порциями риса, красного стручкового перца и сушеной рыбы.
Это было несравненно лучше, чем ничего.
Позднее вернулся Корнелиус в сопровождении Кассима, обутого в сандалии и до лодыжек закутанного в темно-синее одеяние. Вид у Кассима был добродушный и доверчивый.
Он осторожно пожал Брауну руку, и все трое уселись в сторонке и начали переговоры.
Люди Брауна, ободрившись, похлопывали друг друга по спине и, многозначительно поглядывая на своего капитана, занялись приготовлениями к стряпне.
Кассим очень не любил Дорамина и его буги, но еще сильнее ненавидел он новый порядок вещей.
Ему пришло в голову, что эти белые вместе с приверженцами раджи могут атаковать и разбить буги до возвращения Джима.
Тогда, – рассуждал он, – все жители поселка отступятся от Джима, и господству белого человека, защищавшего бедный народ, придет конец.
Затем можно будет разделаться с новыми союзниками.
Друзья им не нужны.
Кассим в совершенстве умел разбираться в людях, навидался белых людей на своем веку и понимал, что эти пришельцы были изгнанниками, не имеющими родины.
Браун сохранял вид суровый и непроницаемый.
Когда он услышал голос Корнелиуса, просившего разрешения приблизиться, у него появилась только надежда на возможность удрать.
Меньше чем через полчаса другие мысли зародились в его голове.
Побуждаемый крайней необходимостью, он явился сюда, чтобы украсть съестных припасов, а быть может, и несколько тонн каучука или камеди, горсточку долларов, – и вот он попал в сети смертельной опасности.
Теперь, выслушав предложения Кассима, он стал подумывать о том, чтобы украсть всю страну.
Какой-то проклятый парень, видимо, уже сделал что-то в этом роде – и совсем один.
Но вряд ли он добился полного успеха.
Быть может, они возьмутся за дело вдвоем – выжмут из страны все, что она может дать, а затем скроются.