Выкрикнув последнее слово, он отскочил в сторону, снова припал на секунду к земле, и, целый и невредимый, вернулся к домам, завоевав в ту ночь такую славу, что и при детях его она не угаснет.
А на холме жалкая банда следила, как угасали две маленькие кучки золы.
Понурив головы, сжав губы, с опущенными глазами, люди сидели на земле, прислушиваясь к стонам товарища внизу.
Он был сильный человек и мучился перед смертью; громкие болезненные его стоны постепенно замирали.
Иногда он вскрикивал, а потом, после паузы, снова начинал бормотать в бреду длинные и непонятные жалобы.
Ни на секунду он не умолкал.
– Что толку? – невозмутимо заметил Браун, увидев, что янки, бормоча проклятия, собирается спуститься с холма.
– Ну, ладно, – согласился дезертир, неохотно возвращаясь. – Раненому не поможешь.
Но его крики заставят остальных призадуматься, капитан.
– Воды! – крикнул раненый удивительно громко и отчетливо, потом снова застонал.
– Да, воды.
Вода скоро положит этому конец, – пробормотал тот про себя. – Много будет воды.
Прилив начался.
Наконец и вода поднялась в речонке, смолкли жалобы и стоны, и близок был рассвет, когда Браун, – подперев ладонью подбородок, он смотрел на Патюзан, словно на неприступную гору, – услышал короткий выстрел из медной шестифунтовой пушки где-то далеко в поселке.
– Что это такое? – спросил он Корнелиуса, вертевшегося подле него.
Корнелиус прислушался.
Заглушенный шум пронесся над поселком вниз по реке. Раздался бой большого барабана, другие отвечали ему вибрирующим гудением.
Крохотные огоньки замелькали в темной половине поселка, а там, где горели костры, поднялся низкий и протяжный гул голосов.
– Он вернулся, – сказал Корнелиус.
– Как?
Уже?
Вы уверены? – спросил Браун.
– Да, да!
Уверен.
Прислушайтесь к этому гулу.
– Почему они подняли такой шум? – осведомился Браун.
– От радости! – фыркнул Корнелиус. – Он здесь – важная особа, а все-таки знает он не больше, чем ребенок, вот они и шумят, чтобы доставить ему удовольствие, так как ничего иного придумать не могут.
– Послушайте, – сказал Браун, – как к нему пробраться?
– Он сам к вам придет, – объявил Корнелиус.
– Что вы хотите сказать?
Придет сюда, словно выйдет на прогулку?
Корнелиус энергично закивал в темноте.
– Да.
Он придет прямо сюда и будет с вами говорить.
Он попросту дурак.
Увидите, какой он дурак.
Браун не верил.
– Увидите, увидите, – повторял Корнелиус. – Он не боится – ничего не боится.
Он придет и прикажет вам оставить его народ в покое.
Все должны оставить в покое его народ.
Он – словно малое дитя.
Он к вам придет.
Увы, он хорошо знал Джима – этот «подлый хорек», как называл его Браун.
– Да, конечно, – продолжал он с жаром, – а потом, капитан, вы прикажите тому высокому парню с ружьем пристрелить его.
Вы только убейте его, а тогда все будут так испуганы, что вы можете делать с ними все, что вам угодно… получите все, что вам нужно… уйдете, когда вздумается… Ха-ха-ха!
Славно…
Он чуть не прыгал от нетерпения, а Браун, оглянувшись на него через плечо, видел в безжалостных лучах рассвета своих людей, промокших от росы: они сидели между кучками холодной золы и мусора, угрюмые, подавленные, в лохмотьях.
41
До последней минуты, пока не разлился дневной свет, ярко пылали на западном берегу костры; а потом Браун увидел среди красочных фигур, неподвижно стоявших между передними домами, человека в европейском костюме и шлеме; он был весь в белом.
– Вот он; смотрите, смотрите! – возбужденно крикнул Корнелиус.