И, должно быть, я был на грани отчаяния, если, не теряя времени, после нескольких дружелюбных фраз, на которые тот отвечал с вялой готовностью, как и подобает всякому порядочному больному, я произнес слово «Патна», облачив его в деликатный вопрос, – словно опутав шелком.
Деликатным я был умышленно: я не хотел его испугать. До него мне не было дела; к нему я не чувствовал ни злобы, ни жалости: его переживания не имели на малейшего значения, его искупление меня не касалось.
Он построил свою жизнь на мелких подлостях и больше уже не мог внушать ни отвращения, ни жалости.
Он повторил вопросительно: – «Патна»? – затем, казалось, напряг память и сказал:
– Правильно.
Я здесь старожил.
Я видел, как она пошла ко дну.
Услыхав такую нелепую ложь, я готов был дать исход своему негодованию, но тут он спокойно добавил:
– Она кишела пресмыкающимися.
Я призадумался.
Что он хотел этим сказать?
В стеклянных его глазах, устрашающе серьезно смотревших в мои глаза, казалось, застыл ужас.
– Они подняли меня с койки в среднюю вахту посмотреть, как она тонет, – продолжал он задумчивым тоном.
Голос его вдруг устрашающе окреп.
Я раскаивался в своей глупости.
Не видно было в палате белоснежного чепца сиделки; передо мной тянулся длинный ряд незанятых железных кроватей; лишь на одной из них сидел тощий и смуглый человек с белой повязкой на лбу, – жертва несчастного случая, происшедшего где-то на рейде.
Вдруг мой занятный больной протянул руку, тонкую, как щупальце, и вцепился в мое плечо.
– Я один мог разглядеть.
Все знают, какой у меня зоркий глаз.
Вот, должно быть, зачем они меня позвали.
Никто из них не видал, как она тонула, но они видели, как она скрылась под водой, а тогда все заорали… вот так…
Дикий вопль заставил меня содрогнуться.
– Ох, да заткните ему глотку! – раздраженно завизжала жертва несчастного случая.
– Должно быть, вы мне не верите, – продолжал тот с безграничным высокомерием. – Говорю вам, по эту сторону Персидского залива не найдется ни одного человека с таким зрением, как у меня.
Посмотрите под кровать.
Конечно, я тотчас же наклонился.
Хотел бы я знать, кто бы этого не сделал!
– Что вы там видите? – спросил он.
– Ничего, – сказал я, ужасно пристыженный.
Он смотрел на меня уничтожающим, презрительным взглядом.
– Вот именно, – сказал он. – А если бы поглядел я – я бы увидел. Говорю вам, ни у кого нет таких глаз, как у меня.
Снова он вцепился в мое плечо и притянул меня к себе, желая сделать какое-то конфиденциальное сообщение.
– Миллионы розовых жаб.
Ни у кого нет таких глаз, как у меня.
Это хуже, чем смотреть на тонущее судно. Миллионы розовых жаб.
Я могу смотреть на тонущие суда и целый день курить трубку.
Почему мне не отдают моей трубки?
Я бы курил и следил за этими жабами.
Судно кишело ими.
Знаете ли, за ними нужно следить.
Он шутливо подмигнул.
Пот капал у меня со лба; тиковая тужурка прилипла к мокрой спине; вечерний ветерок стремительно проносился над рядом незанятых кроватей, жесткие складки занавесей шевелились, стуча кольцами о медные прутья, одеяла на кроватях развевались, бесшумно приподнимаясь над полом, а я продрог до мозга костей.
Мягкий ветерок тропиков играл в пустынной палате, как зимний ветер, разгуливающий по старой риге на моей родине.
– Не давайте ему орать, мистер! – крикнула издали жертва несчастного случая; этот отчаянный сердитый крик пронесся по палате, словно трепетный зов в туннеле.
Цепкая рука тянула меня за плечо; он многозначительно подмигнул.
– Знаете ли, судно так и кишело ими, и нам пришлось убраться потихоньку, – быстро залепетал он. – Все розовые.
Розовые – и огромные, как мастифы. На лбу один глаз, а вокруг пасти отвратительные когти.
Уф!
Уф!
Он задергался, словно через него пропустили гальванический ток, под одеялом обрисовались худые ноги; потом он выпустил мое плечо и стал ловить что-то в воздухе; тело его трепетало, как ненатянутая струна арфы. И вдруг ужас, таившийся в стеклянных глазах, прорвался наружу.