Все люди Брауна вскочили и, столпившись за его спиной, таращили тусклые глаза.
Группа темнолицых людей в ярких костюмах и человек в белом, стоявший посредине, глядели на холм.
Браун видел, как поднимались обнаженные руки, чтобы заслонить глаза от солнца, видел, как туземцы на что-то указывали.
Что было ему делать?
Он осмотрелся по сторонам: всюду вставали перед ним леса, стеной окружившие арену неравного боя.
Еще раз взглянул он на своих людей.
Презрение, усталость, жажда жизни, желание еще раз попытать счастье, поискать другой могилы – теснились в его груди.
По очертаниям фигуры ему показалось, что белый человек, опиравшийся на мощь всей страны, рассматривал его позицию в бинокль.
Браун вскочил на бревно и поднял руки ладонями наружу.
Красочная группа сомкнулась вокруг белого человека, и он не сразу от нее отделился; наконец он один медленно пошел вперед.
Браун стоял на бревне до тех пор, пока Джим, то появляясь, то скрываясь за колючими кустами, не подошел почти к самой речонке; тогда Браун спрыгнул с бревна и стал спускаться ему навстречу.
Думаю, они встретились с ним неподалеку от того места, а может быть, как раз там, где Джим сделал второй отчаянный прыжок – прыжок, после которого он вошел в жизнь Патюзана, завоевав доверие и любовь народа.
Разделенные рекой, они, раньше чем заговорить, пристально всматривались, стараясь понять друг друга.
Должно быть, их антагонизм сказывался в тех взглядах, какими они обменивались. Я знаю, что Браун сразу возненавидел Джима.
Какие бы надежды он ни питал, они тотчас же развеялись.
Не такого человека думал он увидеть.
За это он его возненавидел; в своей клетчатой фланелевой рубахе с засученными рукавами, седобородый, с осунувшимся загорелым лицом, он мысленно проклинал молодость и уверенность Джима, его ясные глаза и невозмутимый вид.
Этот парень здорово его опередил!
Он не походил на человека, который нуждается в помощи.
На его стороне были все преимущества – власть, безопасность, могущество; на его стороне была сокрушающая сила!
Он не был голоден, не приходил в отчаяние и, видимо, ничуть не боялся.
Даже в аккуратном костюме Джима, начиная с его белого шлема и кончая парусиновыми гетрами и белыми ботинками, было что-то раздражавшее Брауна, ибо эту самую аккуратность он презирал и осмеивал чуть ли не с первых же дней своей жизни.
– Кто вы такой? – спросил наконец Джим обычным своим голосом.
– Моя фамилия Браун, – громко ответил тот. – Капитан Браун.
А ваша? Джим, помолчав, продолжал спокойно, словно ничего не слышал.
– Что привело вас сюда?
– Хотите знать? – с горечью отозвался Браун. – Ответить нетрудно: голод.
А вас?
– Тут парень вздрогнул, – сообщил Браун, передавая мне начало странного разговора между этими двумя людьми, разделенными только тинистым руслом речонки, но стоящими на противоположных полюсах миросозерцания, свойственного человечеству. – Парень вздрогнул и густо покраснел.
Должно быть, считал себя слишком важной особой, чтобы отвечать на вопросы.
Я ему сказал, что если он смотрит на меня, как на мертвого, с которым можно не стесняться, то и его дела обстоят ничуть не лучше.
Один из моих парней, там на холме, все время держит его под прицелом и ждет только моего сигнала.
Возмущаться этим нечего.
Ведь он пришел сюда по доброй воле.
«Условимся, – сказал я, – что мы оба мертвые, а потому будем говорить, как равные.
Все мы равны перед смертью».
– Я признал, что попался, словно крыса, в ловушку, но нас сюда загнали, и даже загнанная крыса может кусаться.
Он сейчас же поймал меня на слове:
«Нет, не может, если не подходить к ловушке, пока крыса не издохнет».
– Я сказал ему, что такая игра хороша для здешних его друзей, но ему не подобает обходиться так даже с крысой.
Да, я хотел с ним переговорить.
Не жизнь у него вымаливать, – нет!
Мои товарищи… ну что ж, они такие же люди, как и он.
Мы хотим только, чтобы он пришел, во имя всех чертей, и так или иначе порешил дело.
– Проклятье! – сказал я, а он стоял неподвижно, как столб. – Не станете же вы приходить сюда каждый день и смотреть в бинокль, кто из нас еще держится на ногах.
Послушайте – или ведите сюда своих людей, или дайте нам отсюда выбраться и умереть с голоду в открытом море.
Ведь и вы когда-то были белым, несмотря на все ваши разглагольствования о том, что это ваш народ и вы один из них.
Не так ли?
А что вы, черт возьми, за это получаете? Что вы тут нашли такого драгоценного?
А?