Вы, может быть, не хотите, чтобы мы спустились с холма?
Вас двести против одного.
Вы не хотите, чтобы мы сошлись на открытом месте.
А я вам обещаю – мы вас заставим попрыгать, раньше чем вы с нами покончите.
Вы тут толкуете о том, что нечестно нападать на безобидный народ.
Какое мне дело до того, что они – народ безобидный, когда я зря подыхаю с голоду?
Но я не трус!
Не будьте же и вы трусом.
Ведите их сюда, или, тысяча чертей, мы еще перебьем добрую половину этих безобидных людей и они отправятся на тот свет вместе с нами!
Он был ужасен, когда передавал мне этот разговор: измученный скелет на жалкой кровати в ветхой хижине; он сидел скрючившись и изредка на меня поглядывал с видом злобно-торжествующим.
– Вот что я ему сказал… Я знал, что нужно говорить, – снова начал он слабым голосом, но потом воодушевился, подогреваемый гневом. – Мы не намерены были бежать в леса и бродить там, словно живые скелеты, падая один за другим… Добыча для муравьев, которые принялись бы за нас, не дожидаясь конца.
О нет!
«Вы не заслуживаете лучшей участи», – сказал он.
– А вы чего заслуживаете? – крикнул я ему через речонку. – Вы только и делаете, что толкуете о своей ответственности, о невинных людях, о проклятом своем долге.
Знаете ли вы обо мне больше, чем я знаю о вас?
Я пришел сюда за жратвой.
Слышите, за жратвой, чтобы набить брюхо!
А вы зачем сюда пришли!
Что вам было нужно, когда вы сюда пришли?
Нам от вас ничего не нужно: дайте нам только сражение или возможность вернуться туда, откуда мы пришли…
«Я сразился бы с вами сейчас», – сказал он, покручивая свои усики.
– А я бы дал вам меня пристрелить – и с удовольствием, – отвечал я. – Не все ли мне равно, где умирать?
Мне чертовски не везет. Надоело!
Но это было бы слишком легко.
Со мной товарищи, а я, ей-богу, не из таковских, чтобы выпутаться самому, а их оставить в проклятой ловушке.
С минуту он размышлял, а потом пожелал узнать, что такое я сделал («там, – сказал он, кивнув головой в сторону реки»), чтобы так отощать.
– Разве мы встретились для того, чтобы рассказывать друг другу свою историю? – спросил я. – Может быть, вы начнете.
Нет?
Ну что ж, признаться, я никакого желания не имею слушать.
Оставьте ее при себе.
Я знаю, что она ничуть не лучше моей.
Я жил – то же делали и вы, хотя и рассуждаете так, словно вы один из тех, у кого есть крылья, и вы можете не ступать по грязной земле.
Да, земля грязная.
Никаких крыльев у меня нет.
Я здесь потому, что один раз в жизни я испугался.
Хотите знать чего?
Тюрьмы!
Вот что меня пугает, и вы можете принять это к сведению, если хотите.
Я не спрашиваю, что испугало вас и загнало в эту проклятую дыру, где вы как будто недурно поживились.
Такова ваша судьба, а мне суждено клянчить, чтобы меня пристрелили или вытолкали отсюда, предоставив умирать с голоду, где мне вздумается…
Его расслабленное тело трепетало, он был охвачен такой страстной, такой торжествующей злобой, что сама смерть, подстерегавшая его в этой хижине, как будто отступила.
Призрак его безумного себялюбия поднимался над лохмотьями и нищетой, словно над ужасами могилы.
Невозможно угадать, много ли он лгал тогда Джиму, лгал теперь мне, лгал себе самому.
Тщеславие мрачно подшучивает над нашей памятью, и необходимо притворство, чтобы оживить подлинную страсть.
Стоя под личиной нищего у врат иного мира, он давал этому миру пощечину, оплевывал его, сокрушая безграничным своим гневом и возмущением, таившимися во всех его злодеяниях.
Он одолел всех – мужчин, женщин, дикарей, торговцев, бродяг, миссионеров, – одолел и Джима.
Я не завидовал этому триумфу in articulo mortis, не завидовал этой почти посмертной иллюзии, будто он растоптал всю землю.
Пока он хвастался, отвратительно корчась от боли, я невольно вспоминал забавные толки, какие ходили о нем во времена его расцвета, когда в течение года судно «Джентльмена Брауна» по многу дней кружило у островка, окаймленного зеленью, где на белом берегу виднелась черная точка – дом миссии; сходя на берег, «Джентльмен Браун» старался очаровать романтичную женщину, которая не могла ужиться в Меланезии, а ее мужу казалось, что тот подает надежды обратиться на путь истинный.
Рассказывали, что бедняга миссионер выражал намерение склонить «капитана Брауна к лучшей жизни».
«Спасти его во славу божию, – как выразился один косоглазый бродяга, – чтобы показать там, на небе, что за птица такая – торговый шкипер Тихого океана».