Две военные лодки буги лежали на якоре посредине течения, чтобы защищать реку; нить дыма поднималась над носом каждой лодки. Люди варили рис на обед, когда Джим, после беседы с Брауном и Дорамином, переправился через реку и вошел в ворота своего форта.
Народ столпился вокруг него, так что он едва мог пробраться к дому.
Они не видели его раньше, так как, вернувшись ночью, он только обменялся несколькими словами с девушкой, которая для этого спустилась к пристани, а затем тотчас же отправился на другой берег, чтобы присоединиться к вождям и воинам.
Народ кричал ему вслед приветствия.
Какая-то старуха вызвала смех: грубо пробившись вперед, она ворчливо приказала ему следить за тем, чтобы ее два сына, находившиеся с Дорамином, не пострадали от рук разбойников.
Стоявшие поблизости пытались ее оттащить, но она вырывалась и кричала:
– Пустите меня!
Что это такое, о мусульмане?
Этот смех непристоен.
Разве они не жестокие, кровожадные разбойники, живущие убийством?
– Оставьте ее в покое, – сказал Джим; а когда все стихло, медленно произнес: – Все будут целы и невредимы.
Он вошел в дом раньше, чем замер вздох и громкий шепот одобрения.
Несомненно, он твердо решил открыть Брауну свободный путь к морю.
Его судьба, восстав, распоряжалась им.
Впервые приходилось ему утверждать свою волю вопреки открытой оппозиции.
– Много было разговоров, и сначала мой господин молчал, – сказал Тамб Итам. – Спустилась тьма, и тогда я зажег свечи на длинном столе.
Старшины сидели по обе стороны, а леди стояла по правую руку моего господина.
Когда он начал говорить, непривычные трудности как будто только укрепили его решение.
Белые люди ждут теперь на холме его ответа.
Их вождь говорил с ним на языке его родного народа, выяснив много таких вопросов, какие трудно объяснить на каком бы то ни было другом языке.
Они – заблудшие люди; страдание ослепило их, и они перестали видеть разницу между добром и злом.
Правда, что несколько жизней уже потеряно, но зачем терять еще?
Он объявил своим слушателям, представителям народа, что их благополучие – его благополучие, их потери – его потери, их скорбь – его скорбь.
Он оглядел серьезные, внимательные лица и попросил припомнить, как они бок о бок сражались и работали.
Они знают его храбрость… Тут шепот прервал его… Знают, что он никогда их не обманывал.
Много лет они прожили вместе.
Он любит страну и народ великой любовью.
Он готов жизнью заплатить, если их постигнет беда, когда они разрешат бородатым белым людям удалиться.
Это злые люди, но и судьба их была злая.
Разве он давал им когда-нибудь дурной совет?
Разве его слова приносили страдания народу? – спросил он.
Он верит, что лучше всего отпустить этих белых и их спутников, не отнимая у них жизни.
Дар невеликий.
– Я тот, кого вы испытали и признали честным, – прошу их отпустить.
Он повернулся к Дорамину.
Старый накхода не пошевельнулся.
– Тогда, – сказал Джим, – позови Даина Уориса, твоего сына, моего друга, ибо в этом деле я не буду вождем.
43
Тамб Итам, стоявший за его стулом, был словно громом поражен.
Это заявление вызвало сенсацию.
– Дайте им уйти – вот мой совет, а я никогда вас не обманывал, – настаивал Джим.
Наступило молчание.
С темного двора доносился заглушенный шепот, шарканье ног.
Дорамин поднял свою тяжелую голову и сказал, что нельзя читать в сердцах, как нельзя коснуться рукой неба, но… он согласился.
Остальные поочередно высказали свое мнение:
«Так лучше…»,
«Пусть они уйдут…» и так далее.
Но многие – их было большинство – сказали просто, что они «верят Тюану Джиму».
В этой простой форме подчинения его воле сосредоточено все – их вера, его честность и изъявление этой верности, которая делала его даже в собственных его глазах равным тем непогрешимым людям, что никогда не выходили из строя.
Слова Штейна –