Тамб Итам начал с того, что вручил ему кольцо, подтверждавшее слова посланца.
Даин Уорис, опираясь на локоть, повелел ему говорить и сообщить все новости.
Начав с освященной обычаем формулы:
«Вести добрые!» – Тамб Итам передал подлинные слова Джима.
Белым людям, уезжавшим с согласия всех вождей, следовало предоставить свободный путь вниз по реке.
В ответ на вопросы Тамб Итам рассказал обо всем, что произошло на последнем совещании.
Даин Уорис внимательно выслушал до конца, играя с кольцом, которое он затем надел на указательный палец правой руки.
Когда Тамб Итам умолк. Даин Уорис отпустил его поесть и отдохнуть.
Немедленно был отдан приказ о возвращении в Патюзан после полудня.
Затем Даин Уорис снова улегся и лежал с открытыми глазами, а его слуги готовили ему пищу у костра; тут же сидел Тамб Итам и разговаривал с людьми, которые горели желанием узнать последние новости из города.
Солнце понемногу поглощало туман.
Караульные зорко следили за рекой, где с минуты на минуту должен был появиться баркас белых.
Вот тогда-то Браун и отомстил миру, который после двадцати лет презрительного и безрассудного хулиганства отказывал ему в успехе рядового грабителя.
То был акт жестокий и хладнокровный, и это утешало его на смертном ложе, словно воспоминание о дерзком вызове.
Потихоньку высадил он своих людей на другом конце острова и повел их к лагерю бути.
После короткой и бесшумной потасовки Корнелиус, пытавшийся улизнуть в момент высадки, покорился и стал указывать дорогу, направляясь туда, где кустарник был реже.
Браун, заложив ему руки за спину, зажал в свой большой кулак его костлявые кисти и пинками подгонял вперед.
Корнелиус оставался нем, как рыба, жалкий, но верный своей цели, смутно перед ним маячившей.
У опушки леса люди Брауна рассеялись, спрятавшись за деревья, и стали ждать.
Весь лагерь из конца в конец раскинулся перед ними, и никто не смотрел в их сторону.
Никому и в голову не приходило, что белые могут узнать об узком протоке за островом.
Решив, что момент настал, Браун заорал:
«Пли!» – и четырнадцать выстрелов слились в один.
По словам Тамб Итама, удивление было так велико, что, за исключением тех, которые упали мертвыми или ранеными, долгое время никто не шевелился после первого залпа.
Потом один из них воскликнул, и тогда у всех вырвался вопль изумления и ужаса.
В панике заметались они взад и вперед вдоль берега, словно стадо, боящееся воды.
Кто-то прыгнул в реку, но большинство бросилось в воду только тогда, когда был сделан последний залп.
Три раза люди Брауна стреляли в толпу, а Браун – один стоявший на виду – ругался и орал:
– Целься ниже! Целься ниже!
Тамб Итам рассказывает: при первом же залпе он понял, что случилось.
Хотя его и не ранило, он все же упал и лежал, как мертвый, но с открытыми глазами.
При звуке первых выстрелов Даин Уорис, лежавший на своем ложе, вскочил и выбежал на открытый берег – как раз вовремя, чтобы получить пулю в лоб при втором залпе.
Тамб Итам видел, как он широко раскинул руки и упал.
Тогда только, говорит он, великий страх охватил его, не раньше.
Белые ушли так же, как и пришли, – невидимые.
Так свел Браун счеты со злым роком.
Заметьте – даже в этом страшном взрыве ярости сквозит уверенность в своем превосходстве, словно человек настаивает на своем праве – на чем-то абстрактном, – облекая его оболочкой своих обыденных желаний.
Это была не бойня, грубая и вероломная, это было воздаяние, расплата, – проявление какого-то неведомого и ужасного свойства нашей природы, которое, боюсь, таится в нас не так глубоко, как хотелось бы думать.
Затем белые уходят со сцены, невидимые Тамб Итаму, и словно исчезают с глаз человеческих; и шхуна пропадает так же, как пропадает украденное добро.
Но ходят слухи, что месяц спустя белый баркас был подобран грузовым пароходом в Индийском океане.
Два сморщенных желтых едва бормочущих скелета с остекленевшими глазами, находившиеся на нем, признавали власть третьего, который заявил, что его имя Браун: его-де шхуна, шедшая на юг и груженная яванским сахаром, дала течь и затонула.
Из команды в шесть человек спаслись он и его спутники.
Эти двое умерли на борту парохода, который их подобрал, Браун дожил до встречи со мной, и я могу засвидетельствовать, что свою роль он сыграл до конца.
Видимо, покидая остров, они не подумали о том, чтобы оставить Корнелиусу его каноэ.
Самого Корнелиуса Браун отпустил перед началом стрельбы, дав ему на прощанье пинка.
Тамб Итам, восстав из мертвых, увидел, как Корнелиус бегает по берегу, между трупами и угасающими кострами.
Он тихонько подвывал.
Вдруг он бросился к воде и, напрягая все силы, попытался столкнуть в воду одну из лодок буги.
– Потом, до тех пор пока он меня не увидел, – рассказывал Тамб Итам, – он стоял, глядя на тяжелое каноэ и почесывая голову.
– Ну, а что сталось с ним? – спросил я.